Пролог

21 иширта, 282 год со дня Великого Заточения, эра Ади

      Мальчик, прищурившись, смотрит на небо. Мокрые колючие снежинки падают на лицо, холодный воздух щекочет ноздри, обжигает лёгкие. На нём столько одежды, что трудно пошевелиться, а мороз всё равно пробирает до костей. Надо вернуться домой затемно, чтобы не вынуждать отца взяться за розги. Мальчик перекладывает из руки в руку снежный комок. Опускает голову, ищет взглядом живую мишень. Хватит!       Руфус закрыл глаза, чтобы прогнать видение. Он обхватил голову руками, начал водить ногтями по коже, прислушиваясь к шороху волос. Что-то реальное в этой жуткой пустоте, проникающей в него всё глубже день за днём, которым Руфус потерял счёт. Воспоминания тоже казались настоящими. Все эти звуки, запахи, ощущения. Только они подталкивали к бездне, а не побуждали к борьбе. Ошибки. Потери. Преступления.       Мальчик находит мишень. Это девочка, чье внимание ну очень хочется привлечь. Вся такая неприступная, смотрит свысока. Прямо, как её отец священник. Снежок летит точно в цель. Девочка успевает пригнуться, выставив вперед ладони - красные от холода.       И снова темнота.       Чем были эти воспоминания? Попыткой разума защититься от безумия или ремнём в хозяйской плетке? Хоть бы второе. Бьет - значит помнит. Руфус закрыл лицо ладонями и рассмеялся, не узнав собственный голос. Воспоминания… такие реальные, что можно почувствовать. В них не было только одного - самого Руфуса.       Мальчик, улыбаясь, смотрит на девочку. Она кричит: «…, ты дурак!». Первое слово уносит порыв ветра. Это его имя. Как же его звали? А девочку как? Кто она для него? Вдруг, мир ожил. Грудь наполнилась воздухом, сердце бешено забилось. Эта иллюзия отличалась от других, но Руфус столько раз обманывался их правдоподобностью. Он лежал на шершавом деревянном полу, накрытый тяжёлым одеялом, в носу свербило от запаха мокрой псины. Чьи-то холодные пальцы бережно убирали волосы с лица Руфуса. Послышался шепот: - Ну что, понравилось умирать?       Руфус с трудом разлепил веки. Взгляд не сразу сфокусировался на фигуре человека, нависшего над ним, но вскоре силуэт обрел ясные очертания. Руфус откинул одеяло, медленно сел и с отвращением осознал, что находится в чужом теле. - Нет, не понравилось. «Воскресать тоже». - Вот и славно. Не захочется повторять, - донёсся знакомый вкрадчивый голос, но Руфус не хотел смотреть на его обладателя.       Бог зла, называвший себя Ахита, говорил, что его лицо это зеркало сокровенных желаний от которого невозможно оторвать взгляд. Он прельщал, искушал, овладевал душой, чтобы разбить её на куски и заполнить собой все трещины. Ахита повернул лицо Руфуса к себе, взяв за подбородок. - Так кто же эта девочка для тебя? - спросил бог, скривив тонкие губы в подобии улыбки. - Я не знаю, - солгал Руфус.       По лицу Ахиты пробежала тень разочарования, тотчас сменившись гримасой гнева. Он ударил Руфуса по лицу, выбив челюсть. Его оглушила боль, к которой новое тело еще не привыкло. Ахита встряхнул руками и уверенными движениями починил сломанное. - Это воспоминание сидело глубоко, но так сильно тебя взбудоражило.       Голос Ахиты стал спокойным и ласковым, взгляд наполнился любовью. Жестом фокусника, бог материализовал в руке платок, бережно вытер кровь с лица Руфуса. Ахита играл роль отца, прячась под личиной человека, подарившего Руфусу первую жизнь. Отец-человек был упрямым, властным и жестоким, отец-бог добавил в эту смесь щепотку заботы. - Я не знаю, - повторил Руфус и сжался, в ожидании нового удара, но его не последовало.       Ахита задумчиво почесал подбородок, свёл нависшие брови к переносице. Обычно, он выглядел юнее и мягче, чем отец-человек, которого Руфус запомнил. Но сейчас морщины на его лице стали глубже, взгляд наполнился сталью. Ничто в мире не заставляло Руфуса чувствовать себя таким маленьким и слабым. - Я могу отправить тебя обратно.       Угроза была в словах и выражении лица, но бархатный голос обволакивал теплом. Ахита встал и подал Руфусу руку, тот покорно её принял. От резкого подъёма закружилась голова, ноги подкосились, он с трудом на них удержался, вцепившись в Ахиту. - Сколько времени прошло? - спросил Руфус, приложив пальцы к пульсирующим вискам. - Для мира? Сутки.       А казалось - вечность. Не желая видеть самодовольную ухмылку бога, стоящего подле него, Руфус пробежал взглядом по незнакомому помещению. Маленькая комната была вплотную заставлена грубой мебелью, покрытой густым слоем пыли. В глаза бросился лишь искусно сделанный ларь с витиеватыми резными узорами - Что это за место? - Давай отвечать на вопросы друг друга по очереди. Я свой уже задал. - Эта девочка… была моим другом.       Слова давались Руфусу с трудом. Он кашлянул в руку и увидел на ней кровь. Ахита любезно протянул чистый платок, взявшийся из ниоткуда, как и первый. - Прекрасно. Это место я нашёл, когда ты продумывал свой суицидальный план. Хорошо, что твой учитель, - Ахита отвесил насмешливый поклон, - предвидел провал. Вон там твои вещи.       Ахита кивком указала на красивый ларь. Руфус сделал два нетвердых шага и упал на колени перед ящиком. Крышка казалась тяжёлой и еле поддалась слабым рукам. Сверху лежал ремень с ножами, а рядом меч, завернутый в плотную ткань. Руфус не стал ничего трогать и сел на пол. Тело трясло мелкой дрожью. - Когда это закончится? - спросил он и зашелся в новом приступе кашля.       Ахита наклонил голову и поморщился. - Душа цепляется за привычную оболочку, которую ты украл, но чужая воля это кислота. Через несколько часов от Ирвина не останется и следа - Ты украл, - заметил Руфус и тут же получил удар невидимого кулака в живот. Он забыл, что Ахита умеет причинять боль, не прикасаясь. - Если бы не твоя глупость и безрассудство, старина Ирвин вернулся бы сегодня к жене и детям. Но что такое пара сирот и одна безутешная вдова в масштабе всех твоих преступлений?       Руфус хотел поспорить, что совершал их не по своей воле, превратившись в бездумное оружие злого бога. Но… то незримое что-то, прячущееся в глубине его души, извивающееся от восторга, услышав, как сердце жертвы стучит в последний раз и замирает… оно всегда было в нём. Ахита находил души пробитые ростком зла, становился для них землей и солнцем. Если между Руфусом и Ахитой было что-то общее, так это привычка винить в своей жестокости кого-то другого. - Я бы хотел увидеть, как теперь выгляжу.        Ахита пожал плечами и изменил обличье. Теперь над Руфусом возвышался худой мужчина в длинной просторной рубахе. Затылком он почти касался потолка. Руфус приподнялся, чтобы рассмотреть лицо — высокое, узкое с резкими чертами. Голубые глаза, обрамленные густыми светлыми бровями, издавали легкое холодное свечение. Под их изучающим взором, затрепетала чужая душа, ещё не вырвавшаяся из клетки. Этот свет говорил людям: «Бойся. Беги. Прячься». Каждый знал, что таким образом тёмные боги отмечают своих эмиссаров. Руфус потрогал свои волосы - непривычно длинные и Ахита повторил этот жест точно настоящее зеркало. - Достаточно.       Ахита вернулся к привычному облику отца-человека, и Руфус с тоской посмотрел на грубое крестьянское лицо и крепкое тело. Примерно так он выглядел до того, как обратился в пепел. - Не переживай, - весело сказал Ахита, - зачем тебе мускулы? - Просто… непривычно, - Руфус смотрел на свои-чужие руки, явно никогда не державшие меча. Сжимал и разжимал тонкие узловатые пальцы. - Он был знахарем, если это имеет какое-то значение.       Руфус покачал головой, но Ахита продолжил: - Его жену зовут Никса, а сыновей Тэй и Конор. Соседи их не особо любят, как и прочих магов - ренегатов. Скоро к ним нагрянет инквизиция. Полагаю, семья Ирвина обладала некой неприкосновенностью, покуда деревенщина пользовалась услугами лекаря, теперь же они могут с чистой совестью сдать преступников, и под раздачу попадёт девочка, обладающая истинной силой. Она нужна мне. - Но инквизиция подчиняется тебе. - Всегда найдётся крыса, желающая выслужиться перед всеми сразу. Другие боги не должны знать об этой девочке, у меня на неё свои…       Руфус прервал речь Ахиты громким, самопроизвольно сорвавшимся стоном. Тело охватил жар, ноги предательски согнулись. - Знаешь что, я приду попозже.       Бог исчез, а Руфус беспомощно огляделся по сторонам и пополз в сторону кровати - слишком маленькой и узкой, чтобы рослый мужчина мог разместиться на ней с комфортом. Кое как он забрался в постель и свернулся калачиком на голом жёстком матрасе. Закрыв глаза, Руфус почувствовал тяжесть одеяла. Несмотря на все удары, издевки и приказы, Ахита заботился о нём, и Руфусу не хотелось знать, какими мотивами бог руководствовался в эти моменты.       Лихорадка не давала Руфусу заснуть. Он то и дело откидывал одеяло с пылающего тела, и через минуту кутался в него снова, дрожа от озноба. Рубашка насквозь пропиталась потом. Он невольно вспоминал, как горел по-настоящему. В заброшенном поселении облился горючей жидкостью, произнёс заклинание и окутал себя языками пламени. Одежда и волосы вспыхнули, кожа начала плавиться. Человек бы сразу умер от боли, но колдун должен был почувствовать всё: как кипит кровь, отваливаются конечности, сгорают внутренние органы. Только кости огонь не смог сожрать. Душа, вырвавшись из заточения плоти, устремилась к желанному покою, но попала в иную тюрьму. Если так выглядела смерть, Руфус поклялся не искать с ней новой встречи.       В голове мелькали незнакомые образы, вызывая странный трепет. Полное, румяное женское лицо, обрамленное темными кудрями, беззубые улыбки чумазых мальчишек. Душа Ирвина не желала покидать обиталище, по праву ей принадлежащее и расставаться с любимыми людьми. Страх, рожденный не эгоизмом, волнение о ком-то другом были для Руфуса в новинку.       Руфус мысленно вернулся в тот холодный зимний день и девочке, чье имя так и не смог вспомнить. А потом перенесся на залитое солнцем поле, где они прятались от учителей, строгих отцов, да и всего остального мира. Видели только друг друга, держались за руки, влюблялись. Нет, она никогда не была его другом, но чем? Он похотливо желал её, глядя на аккуратное лицо и складную фигуру. Девушек, пробуждающих этот инстинкт, было много, но в память врезалась одна. Та, что смотрела на Руфуса особым взглядом - пронзительным и тёплым, лишенным обычной надменности. На её заботу и ласку, он неохотно отвечал тем же, чтобы укрепить свою власть над ней. Чем сильнее становилась привязанность девочки к мальчику, тем большую свободу он давал своей жестокости. Когда девочка устала и решила уйти, мальчик её уничтожил.       Чем была эта девочка?       Проверкой на человечность, которую мальчик не прошёл.       Чужие чувства, как зараза, расползались по душе Руфуса. Особенно болезненным было сожаление. Не досада и злость, знакомые Руфусу, а глубокое и горькое переживание. И эта пустая надежда за которую Ирвин из последних сил цеплялся понимая, что только продлевает агонию. Интересно, видел ли он воспоминания Руфуса так, как Руфус видел его? Ирвина пугала неизвестность или знание? А может, что-то совсем иное.       Так или иначе, страдания обоих закончились спустя несколько мучительных часов. Когда Руфус решил умереть, он сжёг своё тело. Когда воскрес, что-то сгорело внутри него.