Зевс и Царь Македонский

Олимп лениво нежился в золотых лучах Гелиоса. Сладкий и густой воздух от амброзии заполнял все пространство, а золотая пыльца оседала на белоснежных колоннах, создавая некое подобие рая. День выдался на редкость спокойный: никто не изменял, никто не рождался из пены морской и никто не плел интриг. Боги разбрелись кто куда: Аполлон играл на лире где-то в лавровых рощах, Арес досматривал сны о битвах, Афина раскладывала пасьянс из стратегий, а Дионис… кажется, еще не просыпался после вчерашнего. Тишина была непривычной. Даже музы поутихли и их мелодичный голос не слышался на все чертоги.  Зевс, Громовержец и Отец Богов, вальяжно лежал на облачном ложе, прикрыв глаза и издавая звуки, подозрительно похожие на храп. После плотного обеда в такой прекрасный день грех не вздремнуть. Гера, восседавшая на соседнем троне, уже битый час в красках описывала ему свои обиды, однако Зевс уже давно пребывал в царстве Морфея. Лишь изредка, когда он чувствовал на себе чей-то убийственный взгляд, а пауза затягивалась, он вздрагивал, открывал один глаз и делал вид, что слушает с глубочайшим интересом.   — ...и тогда эта наглая Мелитина, дочь какого-то захудалого архонта, посмела заявить, что мой павлин уступает в красоте её петуху! — продолжала Гера, сверкая очами. — Ты слышишь меня, Зевс? Она утверждает, что у её птицы гребень ярче, чем мой венец! Зевс! — М-да… конечно, дорогая, — промычал Зевс, не открывая глаз. — Петухи — это просто безобразие… я надеюсь, ты ее наказала, верно? Гера подозрительно прищурилась, но продолжила: — Естественно! Теперь она сама превратилась в «прекрасную» курицу. Ее же собственный петух теперь хочет от неё детей…  — Гера самодовольно поправила прическу. — Вот так-то. Зевс одобрительно кивнул и уже собрался снова задремать, как вдруг воздух в центре зала заискрил, засиял, искривляясь. Из ниоткуда началась быстро образовываться словно из мелких пылинок крылья, затем петас, кучерявые волосы, в воздухе мягко скользнула хитрая улыбка. И вот, перед супругами стоял Гермес. Крылышки на его сандалиях мелко подрагивали — то ли от быстрого полета, то ли от непонятного предвкушения. Гермес оглядел мирную картину: дремлющий Зевс, разговорчивая Гера, тишина и благодать. На лице его отразилось легкое разочарование: он-то надеялся застать скандал, а тут скукота. Но ничего, это он быстро исправит. — О, царь бессмертных и смертных! — провозгласил он, отвешивая поклон, в котором почтительности было едва ли больше лукавства. — Приветствую тебя, отец, и тебя, о светлейшая Гера! Зевс вздрогнул, едва не свалившись с ложа, и часто заморгал, прогоняя сон.   — А? Кто? Гермес? Ты чего врываешься, как Арес на поле боя? Я тут, понимаешь, важные государственные вопросы решаю с супругой! — он покосился на Геру и понизил голос до заговорщицкого шепота, наклоняясь к сыну. — ты чего пришел сюда, сопляк? Я же сказал, прийти к вечеру, наедине… сейчас я не готов слушать твои сплетни… да и вроде список красивых женщин в мире я от тебя не требовал…     Гера недобро прокашлялась и Зевс поторопился отстраниться. — Прости, отец, что нарушаю твой... гм... совет, — ухмыльнулся Гермес на это, — но вести не терпят отлагательств. Тем более такие важные! На земле творится нечто небывалое. — Опять кто-то в кого-то превратился? — лениво поинтересовался Зевс, поудобнее устраиваясь на локте. — Или Посейдон опять землетрясение устроил, чтобы подводный рельеф поправить?  — Куда интереснее, — Гермес сделал паузу, наслаждаясь моментом. — В Македонии, а ныне уже и в Египте, и в Персии, объявился некий царь. Александр, сын Филиппа. Мальчишка молодой, горячий. Полмира завоевал. И знаешь, что он повсюду твердит? — Ну? — Зевс зевнул, прикрывая рот ладонью.  — Что он — твой сын, отец! — выпалил Гермес и замер в ожидании реакции. Зевс застыл с открытым ртом. Гера, собиравшаяся продолжить рассказ о павлинах, тоже застыла. Тишина повисла такая, что стало слышно, как за колоннами перешептываются мойры, обсуждая чью-то судьбу… — Мой? — переспросил Зевс, ткнув себя пальцем в грудь. — Сын? — Именно так, отец! — кивнул Гермес, довольно потирая руки. — Он утверждает, что ты в образе священного змея посетил его мать, Олимпиаду, и от этого союза родился он, Александр. Филипп же, царь македонский, так, приемный отец, для мебели. Гера медленно, очень медленно, поставила чашу с нектаром на столик. Стукнула ею громче, чем следовало. Зевс вздрогнул. — Змея? — голос Геры зазвенел, как лопнувшая струна кифары. — Ты, Зевс, оказывается, еще и змеем можешь? Я про лебедей знаю, про быка знаю, про золотой дождь тоже наслышана, но про змея — это новость! — Гера, золотко, успокойся, — Зевс поднял руки, словно защищаясь от молнии, которая вот-вот могла прилететь уже от супруги. — Я впервые слышу! Никаких змей! Я вообще... я в последнее время... ну, в Аркадии был, пастбища проверял! Там свежий воздух, все дела… — Пастбища? — Гера прищурилась так, что даже Гермес попятился. — И на кого ты там  смотрел? На пастушек? А может, и пастухов?  — На траву, Гера, на траву! Что ты все время сразу… — А ничего! Просто сижу тут, думаю: может, мне тоже в кого-нибудь превратиться? В осьминога, например! Чтобы сразу восемь щупалец тебя душили, когда ты очередную... змею... заведешь! — Осьминога? — Зевс представил эту картину и побледнел. — Гера, прошу тебя, не надо осьминога. Давай спокойно разберемся.  Он повернулся к Гермесу, который с наслаждением наблюдал за семейной сценой, прикрывая улыбку ладонью. — Ну-ка, вестник, докладывай подробно. Что за Александр? Сколько лет? Чего добился? И главное, причем тут я?  Гермес оживился, радуясь возможности блеснуть красноречием. — О великая Гера, — начал он осторожно, — возможно, гнев твой преждевремен. Смертные часто льстят себя надеждой на родство с богами. Особенно когда натворят столько! Тот самый Александр, сын Филиппа, царь Македонский в возрасте около тридцати лет разбил персов в пух и прах, Дария третьего прогнал до самой смерти, Египет захватил, где жрецы в храме Амона — то бишь, в твоем храме, отец, — провозгласили его сыном божьим. С тех пор парень и возомнил. Теперь ходит в бараньих рогах — в честь Амона, то есть тебя — и чеканит монеты со своим профилем. Войско его обожает, враги боятся. А пиров как много устраивал…!  И вот именно на одном из них, Александр и придумал гениальную идею сжечь великолепный дворец персидских царей… Сейчас в Индию собрался, до края Ойкумены дойти хочет. Так что это у него, знаешь ли, скорее головокружение от успехов, нежели реальное родство с тобой. — Головокружение? — фыркнула Гера, но чуть мягче. — За такое головокружение на костер надо отправлять! — Можно, конечно, — задумчиво согласился вдруг Зевс, — Но тогда люди тут же объявят его мучеником. Представь: юный красавец, завоеватель мира, назвавшийся сыном Зевса, пал от руки ревнивых богов! Ему храмы понастроят, культы учредят, жертвы приносить начнут… хочешь ли ты этого? Гера задумалась. Такая перспектива ее не прельщала.   — Да и в конце концов…  Хоть и с одной стороны, наглец, каких мало. Но с другой стороны, он ведь мое имя прославляет. По всей Ойкумене только и разговоров, что о Зевсе и его божественном сыне. Приятно же, черт возьми!   — Приятно ему! — фыркнула Гера, но уже без прежнего пыла. Все же, в словах ее мужа была доля правды. — А что, — продолжал Зевс, входя во вкус. Взгляд его хитро прищурился. Таким его знали и титаны, и герои, ведь когда Громовержец так щурился, значит, зрел какой-то план, обычно с подвохом… — Пусть живет! Гермес! — Здесь, отец! — крылья на голове Гермеса шумно взмахнули.  — Ступай-ка ты к Аресу… Он, поди, дрыхнет где-нибудь во Фракии после очередной резни. Разбуди его и передай: пусть в Индии мальчику немного попортит кровь. Там, говорят, слоны огромные, злые. Пусть индийцы дадут ему мощное сопротивление. Чтобы наш Александр попотел как следует, пробиваясь через джунгли. Не убивать, заметь, а просто... усложнить задачу. Пусть парень знает, что не всё в жизни дается легко, даже если ты мнишь себя сыном Громовержца. Глаза глашатая сверкнули и он кивнул услужливо. Такие задания ему нравились — Дальше. Найди Диониса. Передай: пусть присмотрит за пирушками Александра. Ты говорил, парень любит выпить и похвастаться. Пусть Вакх, как знаток дела, подольет ему в вино немного скромности. Чтобы на пирах он не только о себе рассказывал, но и друзей слушал. А то перессорится со всеми, кто ему победы добывал. — О! — восхитился Гермес. — Это мудро!    — И еще, — Зевс понизил голос, покосившись на Геру, которая делала вид, что рассматривает свой маникюр, но на самом деле слушала в оба уха. — Скажи Афине, пусть не бросает его. В трудную минуту, когда войско взбунтуется или эти слоны затопчут строй, пусть подскажет ему умное решение. Я хочу, чтобы он побеждал. Но чтобы помнил: без нашей помощи он бы давно в луже сидел. — Будет сделано! — сын Майи уже приподнялся в воздух, крылышки на сандалиях затрепетали. — Постой! — остановила его Гера. — Я тоже хочу участвовать. Отец и сын замерли. Гера редко хотела участвовать в чем-то, что не касалось наказания Зевсовых любовниц. — Что ты предлагаешь, свет очей моих? — осторожно спросил Зевс. — Я, его мать, Олимпиаду, надоумлю писать ему побольше писем. Чтобы прям изводила его бесконечными жалобами и упреками. Я знаю, как испортить жизнь смертному, не проливая его крови!— заявила Гера.  Зевс и Гермес переглянулись. В глазах обоих читалось: "С женщинами лучше не спорить". — Прекрасная мысль, дорогая, — дипломатично заметил Зевс. — Просто великолепная. Гермес, запомни: побольше писем от мамы. — Запомнил, отец! — Гермес взмыл под потолок. — Слава тебе, Громовержец! Слава тебе, царица! Я полетел!  Он исчез так же внезапно, как и появился, лишь легкий запах шафрана остался в воздухе. Зевс откинулся на ложе, довольно жмурясь. Гера взяла свою чашу и задумчиво отпила нектар. День снова стал приятным и скучным. Солнце также продолжало блестеть, нектар был слаще обычного, а где-то в груди разливалось приятное теплое чувство. Супругам нечасто было так комфортно на Олимпе, да еще и вместе. Гера продолжала свой рассказ, но уже более умеренно, а Зевс терпеливо ее слушал и больше не пытался уснуть. Да, впервые было всё так… хорошо у них. В какой-то момент Зевс поймал себя на мысли, что хотел бы больше таких приятных моментов с женой. А далеко внизу, в Вавилоне, Александр Македонский принимал послов и диктовал письма. Он был молод, красив и абсолютно уверен в своем божественном происхождении. Бараньи рога на его шлеме сверкали на солнце, и он даже не подозревал, что только что стал героем совещания на Олимпе, а его судьба отныне под личным присмотром целой команды богов. Впрочем, узнал бы — наверное, обрадовался. Кто ж знает этих сумасшедших смертных…