Танцевальная Чума и Дионис

Солнце над Флоренцией, Римом и Венецией сияло с какой-то особенной, вызывающей безупречностью. Оно пылало ярче прежнего, властно занимая небосвод и лаская золотыми лучами весь мир. Аполлон, лениво перебирая струны кифары на облаке, чувствовал себя абсолютным триумфатором. Бог поглядывал на землю, и сердце его пело от радости: вот он, истинный золотой век. Его личный шедевр! Смертные наконец-то перестали ковыряться в грязи, бесконечно молиться на костях и пугаться собственной тени. Они открыли геометрию, законы перспективы и, боги праведные, начали анатомировать трупы не ради некромантии, а ради искусства! (Вот это Феб считал своей главной победой). С гордостью истинного демиурга он наблюдал, как Леонардо да Винчи чертит крылья для человека, Леон Баттиста Альберти вымеряет идеальные пропорции фасадов, а Микеланджело — этот грубый, вечно ворчащий гений — высекает из мрамора тела, которым позавидовали бы и на Олимпе. «Давид», к слову, был подозрительно похож на самого Аполлона в его лучшие века, и бог света скромно считал это заслуженным комплиментом. Люди зачитывались Платоном, писали пейзажи, ценили гармонию и свет разума… Разве не прелесть? Цивилизация торжествовала, расцветая пышным цветом! — Ну какова красота, а? — Аполлон повернулся к сидевшему рядом Дионису. Феб сиял так ярко, что брату пришлось сощуриться и недовольно буркнуть в ответ. — Посмотри на них, — продолжал Аполлон. — Рафаэль пишет мадонн, Эразм Роттердамский сочиняет «Похвалу глупости»… Они научились думать, Ди! После этого нудного Средневековья наконец-то началась моя эпоха! Возрождение — заметь, какое достойное название… Дионис, полулежавший среди пушистых туч и меланхолично поглощавший свежий виноград, издал неопределенный звук. Вакха откровенно утомлял Мусагет — его гордыня, плавно перерастающая в игнорирование остальных олимпийцев, ослепительный блеск, от которого слезились глаза, и бесконечная болтовня. Брат только и делал, что хвастался своими протеже, забывая об одном маленьком «но»… — Вообще-то, по нашему уговору, этот период должен был возглавить я, — напомнил Дионис, выплевывая косточку. Она улетела куда-то в сторону Милана (промахнулся, а жаль — хотелось попасть прямо в этого сноба). — Я уже какой год наблюдаю за этим фарсом и не знаю, плакать мне или смеяться. Ты так свято веришь, что если дать людям книжки и мрамор, они мигом забудут о своих инстинктах? — Ошибаешься, — высокомерно улыбнулся Аполлон, поправляя идеальную складку тоги. — Во-первых, начнем с того, что у людей нет инстинктов. Это я тебе как бог врачевания говорю. А во-вторых, человек — существо разумное, способное к самоконтролю. Они обуздали страсти, Дио. Им больше не нужен ты и твои дикие попойки. Дионис резко сел. В его темных глазах, где обычно плясали хмельные искры, зажглось нечто среднее между азартом и откровенной вредностью. — Обуздали? Да они держатся на честном слове и страхе перед твоими идеальными пропорциями! Смертные соскучились по безумию, они задыхаются в этой твоей гармонии. Спорим? Спорим, что внутри них всё ещё полыхает первобытный огонь? Что им нужен я и мои, как ты выразился, попойки?! Аполлон снисходительно хмыкнул. — На что спорим? — Если я докажу, что вся твоя хваленая цивилизация, разум и самоконтроль рушатся от одного легкого щелчка… Если они устроят дикий, необузданный хаос прямо посреди твоего порядка — ты отдаешь мне бразды правления на следующую эпоху. Я сотру все эти правила к чертям! Моё время будет временем драмы, надрыва, безумной роскоши, искаженных форм и чистой эмоции! Аполлон задумался. Перспектива отдать бразды правления культурой брату-кутиле пугала. Но вера в человечество была безграничной. — Ладно, — согласился Феб. — А если проиграешь? Если разум устоит перед твоей провокацией? — Тогда я на триста лет ухожу в завязку, — торжественно взмахнул руками Дионис. — Никакого вина, никаких оргий, никакого безумия. Буду пить твою родниковую водицу, читать Аристотеля и подметать твои храмы. — По рукам. Клянусь Стиксом, что сдержу слово. Аполлон протянул ладонь. Боги скрепили уговор рукопожатием, от которого по небу прокатился раскат грома. Дионис хитро улыбнулся и устремил взор вниз, выискивая на земле идеальную точку для удара. Его взгляд скользнул мимо великих академий, мастерских художников и палаццо герцогов. Он искал место, где струна человеческого терпения была натянута сильнее всего… И, похоже, нашел. Страсбург. Большой, перенаселенный город, увязший в бедах: вечные неурожаи, болезни, голод, суеверия… Один вид этого измученного края вызывал у Вакха смесь презрения, тоски и азарта. Ну ничего, это ненадолго. Сегодня этим смертным крупно повезло — благодаря ему они забудут о своих проблемах насовсем! Дионис спустился пониже, став невидимым для смертных глаз. Бедная, истощенная женщина по имени Троффеа как раз выходила из своего дома, чувствуя, как от удушающей жары и нищеты раскалывается голова. — Смотри и учись, братец, — шепнул Дионис в небо. Он не стал призывать вакханок или материализовать вино из воздуха. Он просто приблизился к женщине вплотную и начал тихонько, едва слышно отстукивать пяткой по мостовой рваный, дикий, первобытный ритм. Фрау Троффеа вдруг замерла на месте. Глаза её лихорадочно блеснули, усталость мгновенно испарилась, уступая место неведомой, непреодолимой силе. И она начала танцевать… Так и началась великая танцевальная чума.