Часть 35

Ночь Ночь в Канзасе была пугающе безмолвной. Шоссе разматывалось перед капотом бесконечной тёмной лентой, и только фары «Импалы» вырывали из этого ничто узкий фрагмент асфальта. Ни встречных машин, ни придорожных огней — только пустота. Стаилз расслабленно держал руль одной рукой, а вторую по привычке положил на соседнее сиденье. Он осознал это не сразу, но когда пальцы коснулись пустой обивки, внутри что-то кольнуло. Раньше это место никогда не пустовало. Сначала память подсовывала ему призрачный образ Скотта Макколла, который вечно ерзал рядом и спорил о планах на вечер. Потом его сменил Сэм. Сэм с его вечными стопками книг, шуршанием карт и тихим, упрямым ворчанием. Стаилз невольно усмехнулся, вспомнив их вечные перепалки: — Ты пропустил поворот. — Это был не поворот, Сэмми. — Это был поворот, я по карте вижу. Теперь спорить было не с кем. В салоне стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным рокотом двигателя. Стаилз поймал свой взгляд в зеркале заднего вида — те же черты Дина Винчестера, та же щетина, те же жесткие складки у губ. Но глаза... глаза всё еще искали кого-то рядом. Он привыкал к одиночеству в Бикон-Хиллс, когда всё катилось к чертям, но здесь, на этой бесконечной дороге, оно ощущалось иначе. Словно он наконец-то получил ту свободу, о которой мечтают, и вдруг понял, что делиться этой свободой не с кем. Он бросил взгляд на пассажирское сиденье. Пусто. И вдруг его прошила простая, ледяная мысль: он впервые действительно один. Раньше Стаилз этого не замечал — некогда было. В его жизни всегда присутствовал кто-то, кого нужно было прикрывать своим телом, выталкивать из-под удара или принимать за него решения на долю секунды быстрее. Скотт в Бейкон-Хиллс, Сэм здесь, в этой чужой реальности. Теперь груз ответственности стал легче, но от этого почему-то стало только тяжелее дышать. Он плавно съехал на обочину у заброшенной заправки, где из признаков жизни остался только мигающий фонарь. Двигатель заглох, и в наступившей тишине слышалось только, как металл капота тихо пощёлкивает, остывая после долгого перегона. Стаилз вышел из машины. Ночь пахла дорожной пылью и застарелым бензином. Он обошёл «Импалу» и остановился у капота, упираясь ладонями в прохладный металл. Ладно. Он отправил брата учиться. Это было правильно, это был единственный верный ход в этой затянувшейся партии с судьбой. Стаилз знал это каждой клеткой своего — или уже общего с Дином — тела. Но мозг всё равно отчаянно пытался привыкнуть к новому, рваному ритму. Теперь нет второго ствола за спиной. Нет короткого шепота «слева». Нет человека, который молча читает следы и кивает, прежде чем шагнуть в темноту. Стаилз закинул голову, всматриваясь в бездонное тёмное небо Канзаса. — Отлично, — тихо фыркнул он, и его голос утонул в пустоте полей. — Ну что, Стилински? Ты снова один. Он постоял еще минуту, впитывая прохладу ночного воздуха, а затем привычным движением скользнул обратно за руль. Ключ повернулся в замке зажигания, и двигатель «Импалы» послушно отозвался мощным, уверенным рокотом, который наполнил салон знакомой вибрацией. Стаилз плавно вывел машину на пустую трассу. Но когда стрелка спидометра поползла вверх и за окном снова замелькали призрачные силуэты деревьев, он поймал себя на неожиданном ощущении. Внутри больше не было той давящей пустоты, которую он ожидал встретить в одиночестве. Вместо нее пришло нечто иное — спокойная, твердая гордость. Он знал, что где-то там, за сотни миль от этого пыльного шоссе, сейчас сидит за учебниками студент Стэнфорда. И этот парень, возможно, впервые за всю свою жизнь дышит полной грудью, не ожидая удара в спину и не считая патроны в обойме. Он просто живет. Нормальной, скучной, человеческой жизнью. И если платой за эту нормальность для Сэма было его, Стаилза, одиночество на ночных дорогах — что ж, это была сделка, которую он не задумываясь заключил бы снова. В конце концов, он слишком хорошо привык спасать людей, чтобы останавливаться сейчас. Даже если этим спасенным человеком был его младший брат. Стаилз прибавил звук на радио и посильнее сжал руль. Дорога впереди была долгой, но теперь у нее наконец-то появился смысл.