Глава 2. На полпути в бездну и обратно

Зачем же рыдать? В море соли полно,

Утонешь - подумаешь, горе!

Сейчас или завтра, не всё ли равно,

Когда позовёт тебя море?

(с) The Dartz — Когда позовет тебя море

      Могу поклясться, что слышала убаюкивающий шум волн, который то и дело прорезали крики чаек, скрытых в небесной взвеси. Ощущала как мои легкие наполняет соленый воздух, как теплый сыпучий песок перекатывается под ногами. Узнавание пришло само — знакомое с детства побережье Силгетона — место, где я родилась и росла, пока моя семья не перебралась в другую деревню подальше от моря.       Волны воспоминаний накатывают с непреодолимой силой: вот я играю, возводя песчаные крепости, а затем защищаю их от вымышленных врагов, размахивая сучковатой веткой — моим мечом. Вот я бегу к морю, волны радушно принимают меня в свои объятия, а я погружаюсь в них с головой, задерживая дыхание. А с берега слышится обеспокоенный крик моей матери — доченька, не заплывай далеко, там опасно!       Но я плыву вперед, все дальше от берега, все ближе к неизведанному горизонту. Ноги давно не достают до дна, а ослепительно-яркий Лар* усердно припекает лицо. Соленая морская вода щиплет веки, и я, нехотя поворачиваю назад, но не нахожу ни берега, ни моей матери, ни песочного замка — вокруг лишь сплошной искрящийся океан. Налетает ветер, холодя мокрое лицо, крики чаек становятся все более пронзительными, раздражающими.       — Странно, — думается мне, — я не помню такого момента в детстве, что ж это тогда?.. Словно отвечая на мой вопрос, мир вокруг заполняет гул. Протяжный, нарастающий будто бы отовсюду сразу. Я крепко зажмуриваюсь, вспоминая — это жуткий лесной напев. Искореженный, проникающий в самую душу и выворачивающий её наизнанку. Звук становится громче, приближаясь, и мне начинает казаться, что он родился там, под водной толщей.       Вода вокруг меня начинает расходится волнами, которые, пенясь, образуют воронку. Опасная круговерть сковывает мое тело в тиски, парализуя, лишая воли, утаскивая на самое дно. Соленая вода с шипением проникает в легкие, обжигая их, но я упрямо борюсь с нарастающим чувством паники, собираю последние силы и пытаюсь плыть вверх, к ускользающему свету Лара.       Морю не нравится мои отчаянные попытки выбраться — вода стискивает меня, кружа и переворачивая, меняя верх и низ, отрезая попытки спастись. Вокруг больше не видно не зги, только тьма. И из этого мрака морских глубин отделяются бесформенные тени, что медленно приближаются ко мне, кружа и смыкаясь, пируя на моем отчаянии. Я слышу тихий шепот множества голосов, который под водой звучит так же ясно, как и на суше. И все же я понимаю ни слова, только улавливаю суть — мне уже не выбраться.       Шепот становится громче, сливается с напевом, превращаясь в леденящий хор, в котором нет ни одной чистой ноты — только скрежет, шуршание и скрип, будто ломаются раковины ракушек под ногами. Некоторые тени подплывают ближе, и я могу разглядеть их получше их неестественно изогнутые и очень худые фигуры, облаченные в одежды из мрака и водорослей. Лиц не различить, они скрыты под глубокими капюшонами — такими же, как у того существа у костра. И стоило мне подумать об этом, как вокруг разливается жуткий лиловый свет, и я чувствую на себе десятки незримых, иссушающих взглядов. Напев и свет пожирают волю, шепчут, что сопротивление бессмысленно, что темнота — это то, к чему я всегда стремилась и чего желала.       Мое тело, и без того ослабленное, перестает слушаться окончательно. А музыка, что была моим языком, моим спасением и способом выразить свои чувства, обернулась против меня, корежа и туманя рассудок. И я ухожу все глубже под воду, метр за метром, бросая последний отчаянный взгляд наверх, туда, где, как мне кажется, осталось что-то ужасно важное.       С огромным усилием я пытаюсь зацепиться за эту мысль и перед моим затуманенным внутренним взором вспыхивают кусочки моей собственной жизни... Случайно шутка, от которой в таверне стоял громкий хохот. Тепло чашки, убаюканной в ладонях. Соленый ветер в волосах. Чисто сыгранный аккорд на лютне. Мелочи, крупицы — всё, что останется после Мелоди Мьюирборн на краткие мгновения людской памяти, а после канет в беззвучную тьму, заглушенную этим скрипучим гимном смерти.       И от этой мысли, от контраста между светом воспоминаний и гнетущей тьмой напева, в моей онемевшем теле вспыхивает последняя, яростная и всепоглощающая искра — нет, нет, нет, НЕТ!       Жгучее, невыносимое, отчаянное желание вернуться. К смеху в тавернах, к песням, что хранят удивительные истории, к тому, что только-только начало становиться моей жизнью. Все мое существо содрогнулось, выпуская булькающий крик, обращенный к единственной силе, способной мне помочь:       — О, Гаэр, владыка бурь! Не забирай! Во имя каждой недопетой песни, во имя рассветов и закатов, что я не увидела, дорог, что ещё не прошла… Дай мне вернуться! Дай мне возможность преобразить этот мир, сделать его чуточку ярче. Я ещё успею сгинуть во тьме… Но не сейчас. Не здесь. Дай мне время, молю!       Я изо всех сил зажмуриваюсь и мир бледнеет, испаряя воду, которая с шипением уносит с собой тени глубин и оцепенение. Мои веки трепещут, легкие судорожно вдыхают — и на этот раз это воздух, кристально чистый и свежий, словно сотканный из света. Я вновь чувствую свое тело, тяжесть и слабость накатывают приливной волной, отчего я непроизвольно дергаюсь и утыкаюсь во что-то мягкое. Подушку? Я открываю глаза и мир заполняет свет, что на мгновение заставляет меня, ослепленную его сиянием, прикрыть глаза. Я все еще жива…       Я лежала на мягкой, возможно, самая удобной постели, которая у меня когда-либо была в жизни. Мягкий шелк простыней, одеяло с искусно вышитыми цветами. Кажется, на мне была другая одежда, мягкая, почти невесомая, но странно удобная.       Взгляд метнулся вверх, в потолок. Высокий каменный свод, белоснежный и чистый. Рассеянно оглядываясь, я обнаружила, что нахожусь в светлой, просторной комнате, залитой золотистым светом, свободно льющимся из пары массивных витражных окон, сквозь которые преломляется свет — я могу даже разглядеть крохотные пылинки, порхающие в воздухе подобно мотылькам. В воздухе витали сладковатые цветочные ароматы, от которых меня слегка замутило, а ещё где-то за сияющим окном пели птицы... Райские кущи? Я заморгала, приходя в себя.       — О, наша гостья очнулась. Хорошо, — совсем рядом раздался мягкий голос, и повернула голову, обнаружив темноволосого эльфа с внимательными глазами и спокойной улыбкой. Он был облачен в серебристые одеяния с витиеватыми звездно-цветочными узорами, на голове виднелся изогнутый обруч, руки были сложены за спиной.       — Как ваше самочувствие? — обратился ко мне незнакомец, изучая.       — Паршиво, — призналась я, все еще чувствуя слабость во всем теле. Память начала постепенно возвращаться ко мне, принося обрывки — не только боль и страх погони, но и то, что было до нее. Темные образы всплывали, цепляясь друг за друга. — Там был кто-то. В орочьем лагере. Не орк.       Я замялась, пытаясь собрать разрозненные кусочки в нечто целое. Картина была смазанной, как сквозь мутное стекло, но от этого не менее жуткой.       Эльф, казалось, ловил каждое мое слово, но его бледное точеное лицо оставалось бесстрастным, пока я продолжала свой сбивчивый рассказ.       — На нем был балахон… черный, и лица было не разглядеть, — бормотала я, с трудом ворочая языком, — Но важнее был тот звук. Совсем не похожий на песню, скорее на скрежет, как немой крик — я невольно вздрогнула, и нога отозвалась тупой болью. — А еще этот свет… лиловый, такой неправильный. Тот, что в капюшоне, потянулся к мальчишке, и тот просто рухнул. Как будто из него вынули все, что было внутри… Голос мой дрогнул, становясь тише. Я смотрела на эльфа-целителя, не в силах остановить поток слов. Мне нужно было выговориться, скинуть этот груз, пока он снова не погрузил меня в кошмар.       — Этот звук до сих пор стоит в ушах. Будто кто-то скребется. А потом была погоня и… — воспоминание о преследователях стали ярче, — та стрела была отравлена, верно? Эльф кивнул, его лицо оставалось спокойным, но в голубых глазах я заметила внимание и даже участие.       — Да, стрела была отравлена ядом черного корня, — сказал он своим плавным и успокаивающим тоном. — Очень опасное оружие. Время было не в вашу пользу, но милорд очень спешил, так что мы приложили все усилия, чтобы вас спасти. — Он сделал небольшую паузу, оценивая мою реакцию. — В любом случае, вам повезло, моя госпожа. Я тихо хмыкнула, понимая, что он прав — не окажись там эльфы, так и осталась бы лежать в траве в обнимку со сломанной лютней…       — Что касается увиденного вами… — эльф слегка склонил голову. — Тени иногда принимают разные обличья, чтобы сеять страх. Но важно помнить одно: сейчас вы под защитой этих стен. Никакие чуждые напевы не достигнут вас здесь. Ваша задача сейчас — не копаться в тенях прошлого, а позволить телу и духу восстановить силы. Покой — лучшее лекарство от тревожных воспоминаний. Дайте им время улечься.       Из моей груди вырвался полу-стон полу-смех. Эльф недоуменно приподнял бровь.       — Я просто… не понимаю, зачем эльфам нужно было спасать меня, человека, тем более раненого, — я и правда не могла взять в толк причины того златовласого эльфа, который, видно, оказался милородом. То, что он говорил мне в лесу было вдохновляюще, но слишком уж великодушно, зная как обособленно эльфы живут ото всех.       Понимая, что лекарь не спешит отвечать, я добавила:       — Простите, господин, ещё я хотела поблагодарить вас за заботу. Могу я узнать ваше имя?       — Прошу прощения, где мои манеры, — губы эльфа тронула едва заметная улыбка. — Я целитель Аларион, придворный короля Лориана, вашего спасителя.       Мои брови красноречиво взлетели вверх: король? Вот это «радость». Не просто «златовласый эльф», как я окрестила его в бреду. За свою пусть недолгую, но насыщенную приключениями жизнь я видела пару человеческих королей, напыщенных и гордых, но эльфийских королей… до недавнего времени я вообще не была уверена, существуют ли они на самом деле, эти эльфы, и вот я уже здесь. А где это «здесь»?       — Целитель, а как называется это место? — я попыталась принять вертикальное положение на кровати, но меня остановил резкий прилив тошноты и слабости. Мои раны на ноге и плече были надежно перевязаны, но не успели толком затянуться, поэтому новая волна боли накрыла меня неожиданным приливом. На столике рядом с резной кроватью был кувшин с водой, я потянулась к нему, но целитель меня опередил, наполняя кубок и протягивая его мне.       — Полагаю, что смогу ответить на ваши вопросы, моя госпожа, — осторожно начал эльф-целитель, — но сперва вам нужно поведать о том, что привело вас в объятия орочьего яда у самых границ нашего королевства…       Его оправданная настороженность была мне даже понятна. Я и правда зашла слишком глубоко в лес, пусть в этом и не было моей вины, ведь за мной была погоня. Я не успела ответить, как двери в покои бесшумно распахнулась. В проеме возникла высокая фигура, заставившая Алариона мгновенно склониться в учтивом поклоне, а меня — удивленно охнуть.       Златовласый эльф. Король. Как там его зовут? Кажется, Лориан.       Он вошел без стука, без свиты, словно сгусток искрящегося света Лара, что принял форму эльфа. На нем не было доспехов, только простые, но безупречно сшитые одежды глубокого серебристо-синего цвета, оттеняющие золото его волос. В его дымчато-серых глазах я заметила то же тепло и участие, что видела в лесу, а еще усталость. Возможно, он и правда просто хочет мне помочь?       Лориан нес в руках изящный поднос с небольшим сосудом, от которого по всей комнате быстро распространился травяной аромат.       — Аларион, — его голос был тише, чем в лесу, но столь же прямой. — Я принес отвар Лайресил. Свежезаваренный. Летняя Исиль была благосклонна в этом году, её сила должна помочь очистить остатки скверны из крови.       — Благодарю, милорд, — целитель почтительно склонил голову, принимая поднос. — Я как раз собирался его предложить.       Лориан кивнул, а потом внимательно посмотрел на меня, оценивая мое состояние. Его ясный взор скользнул по моему лицу, а затем задержался на моих подрагивающих руках, бессознательно теребящих край одеяла. Мои пальцы дрожали от слабости и пережитого, но он мог расценить это по-своему.       — Айе, Индовен, — произнес он, и я с трудом вспомнила, что подобное он сказал мне там, в лесу. — Дева стойкой воли. Ты вернулась из бездны.       Я собралась с силами, чувствуя, как тепло благодарности смешивается с жгучим недоумением.       — Благодарю, — мой голос звучал хрипло. — Благодарю, милорд. За неожиданное спасение, за заботу, за второй шанс. — я с трудом сглотнула, глядя на него, в очередной раз поражаясь. Его обезоруживающее спокойствие, его присутствие здесь, в лазарете, с этим отваром, все это… было необъяснимо.       — Простите мне мое любопытство и дерзость, милорд, — тихо начала я, — Я очень вам благодарна за все, но… объясните, зачем вы спасли меня? Я ведь простой бард, даже моя лютня, и та сломалась после той ночи, кажется… — мой взгляд невольно скользнул по комнате в поисках моих вещей. Они нашлись здесь же, на небольшом столике — небольшой походный мешок и… что-то бережно завернутое в тряпицу, из которой торчал знакомый деревянный гриф. Я тяжело вздохнула, принимая реальность.       Лориан ответил не сразу. Но сделал осторожный шаг ближе к моей кровати, будто спугнуть боялся.       — Ты сражалась, — сказал он наконец, просто и ясно. Его серебристые глаза, казалось, заглядывают мне в самую душу. — Ты выстояла против Тени, защищая то, что тебе дорого. Тень, он что, и о моих кошмарах как-то узнал? Кто вообще знает, может эльфы мысли умеют читать…       Лориан тем временем продолжал, кивая, как мне показалось, в сторону обломков лютни. — Позволить яду забрать тебя после этого — значило бы предать тот самый свет, который ты, как бард, несешь в этот мир. Это вопрос чести хозяина перед гостем, пусть и незваным, но проявившим отвагу — он говорил спокойно, и каждое слово падало жемчужиной на побережье моей души, — И твоя песня, — добавил он чуть тише, — не должна была оборваться на хрипе яда. Не здесь. Не в Анорлин.       Его слова, такие простые и вместе с тем такие значимые, обрушились на меня лавиной чувств. Не королевская милость, не жалость, а... честь? Признание моего боя? Я молчала, ощущая, как комок подступает к горлу, совсем не уверенная, что заслуживаю всех этих добрых слов. И этот Анор-лин, это название этого места?       Уловив мое недоумение, Лориан добавил:       — Так называется это королевство, наш дом, скрытый от посторонних глаз в сердце Серебряного леса. На языке твоего народа это «Рассветная песня».       Я кивнула. «Рассветная песня»... Название, будто бы сплетенное из музыки. Внутри что-то отозвалось на эту мелодию, и хаос в мыслях чуть улегся, уступив место тихому любопытству.       Тем временем, целитель Аларион осторожно протянул мне кубок с дымящимся отваром Лайресил. Лориан упоминал что-то про «летнюю Исиль»… Еще одно эльфийское чудо. Аромат был густым, сладковато-горьким, с нотками полевых цветов и чего-то свежего, успокаивающего.       — Пей, — мягко сказал Аларион. — Это поможет.       Я взяла кубок, унимая дрожь в руках, и сделала осторожный глоток. Жидкость обожгла горло приятным теплом, которое тут же разлилось по телу легким, но ощутимым покалыванием, отгоняя остатки леденящего страха из кошмара. Хоть я все ещё чувствовала себя слабой и разбитой, внутри меня начала распускаться надежда на то, что боль вскоре отступит — поразительное ощущение, отличающееся от всех известных мне эффектов лекарственных снадобий.       — Что ж, это… действительно работает, — пробормотала я, делая новый глоток. — Вы, эльфы, знаете толк в отварах.       Губы целителя Алариона расплылись в невольной улыбке:       — Благодарю за высокую оценку наших снадобий.       Лориан промолчал. Он наблюдал за мной, его внимание было пристальным, аналитическим — как будто он оценивал эффект зелья не только как сторонний наблюдатель, но и как тот, кто вложил силы в чье-то спасение и чье состояние было ему небезразлично. Впрочем, я уже достаточно увидела, чтобы понять, что Лориан обладает милосердием, казавшимся уникальным как для людей, так, возможно, и для эльфов.       — Она будет восстанавливаться, милорд, — мягко констатировал Аларион, наблюдая за тем, как я осушаю кубок. — Сила Лайресил и её собственная воля сделают свое дело. Но сейчас ей нужен покой.       — Хорошо, — Лориан одобрительно кивнул, — Обеспечь ей должный отдых, Аларион. — потом он мягко взглянул на меня, — Оставим все вопросы до твоего полного восстановления, единственное…, — он уже повернулся к дверям, чтобы уйти, но его взгляд снова скользнул ко мне, и впервые я заметила в нем проблеск любопытства. — Твое имя, ты не смогла назвать его в лесу.       Я слабо улыбнулась — он внимателен к деталям, хоть и король.       — Мелоди, я — Мелоди Мьюирборн, милорд, — я вновь взглянула в его серебристо-серые в глаза.       — Рад знакомству, Мелоди Мьюирборн, я Лориан Эйвенкорд, и я рад видеть тебя своей гостьей. А теперь отдыхай и набирайся сил, наши вопросы подождут своего часа — он повернулся и вышел, оставив меня на попечение Алариона, наедине с ароматом волшебного отвара, королевским потолком и целым роем мыслей.       — Честь... — думала я, чувствуя, как тепло Лайресил накрывает меня мягкой, убаюкивающей волной. — Он назвал это честью. Я посмотрела на обломки лютни. И песней... Его слова о том, что она не должна была оборваться так, отозвались глубоко внутри. Странный король. Странное место. Странная... честь оказаться здесь, пусть и при таких обстоятельствах.       Сон, который, возможно, тоже был частью действия волшебного эльфийского отвара «летней Исиль» накатывал неумолимо, унося в тишину покоя, где не было ни коварных морских волн, ни жутких теней — только тихий шелест листвы за окном высоких золотистых стен королевства Рассветной песни, а ещё — эхо слов Лориана, обернувшееся тихой мелодией в сознании: «Твоя песня... не должна была оборваться...»       В этом мы с ним были согласны, я точно не хотела умереть на опушке, и надеюсь прожить подольше, чтобы узнать больше об этих странных эльфах, которым, оказывает, не чужды слова «честь» и «милосердие».       Блуждая по закоулкам сознания и все глубже погружаясь в страну грез, я ощущала небывалое умиротворение и покой, как вдруг что-то резко вырвало меня из глубин сна, будто окатив ледяной водой. Я очнулась в полутьме комнаты, мягкий свет рисовал причудливые тени на стенах и потолке. Мои веки были тяжелы ото сна, я с нарастающей тревогой огляделась в поисках того, что заставило меня проснуться… Не звука, не шороха, а почти осязаемого ощущения, что за мной наблюдают.       У двери, окутанная мерцающим сиянием, застыла фигура. Неясная в темноте, изящная и неподвижная как мраморная статуя. Воздух вокруг неё, казалось, вибрировал, делая очертания зыбкими и эфемерными. Длинные белоснежные волосы струились по плечам, посеребренные светом Эльи. И глаза, как два лесных озера, излучающих свет, глубокие и удивительно мудрые, смотрели прямо на меня.       Фигура не двигалась, не говорила. Просто стояла, словно завороженная, изучая меня. Ее взгляд скользнул моему перевязанному плечу, затем остановился на свертке с обломками лютни в углу. В ее голубых глазах плескалось любопытство.       Я хотела спросить, кто она, эта загадочная эльфийская дева, но сон и остатки отвара сковывали язык. Веки снова стали непомерно тяжелыми. В последний момент перед тем, как сознание снова погрузилось во тьму, мне показалось, что фигура слегка наклонила голову — почти как приветствие. Или безмолвное благословение.       Наутро, вспомнив странную ночную встречу, я не была уверена, действительно ли видела кого-то на самом деле или это был всего лишь сон, навеянный Лайресил. Но на столике у моей кровати, рядом с кувшином воды, лежала одинокая веточка колокольчика — маленькие и безупречно белые нежные цветочки, будто вырезанные из голубовато-белого света. Я потянулась и взяла его в руки, немного покрутив и рассеянно вдохнув тонкий, ускользающий, как образ из сна, аромат, а затем опустила в стакан с водой.       В дверь постучали — это Аларион принес мне новый отвар. Пока я лежала, послушно выполняя инструкции эльфийского лекаря, мысли то и дело перескакивали с загадочного милосердного короля эльфов к ночной безмолвной незнакомке. Интересно, какие еще чудеса и небылицы подарит мне пребывание в чертогах Анорлин?