Часть 10. Неопределенность

Спустя два дня. Тишина в особняке была не просто отсутствием звука. Это была плотная, почти осязаемая субстанция, сотканная из шороха мышей в подвале, гудения холодильника на кухне и редкого, басовитого рокота труб. Для Усаги, привыкшей к гомону студенческих коридоров, эта тишина была чуждой. Она стояла на кухне, помешивая овсянку для Чиби-Чиби, и смотрела в окно на пустой парадный круг. Обычно к этому времени дом гудел, как растревоженный улей: Сейя требовал свой кофе, Мамору давал последние наставления охране, Харука коротко кивал всем на прощание. Но сейчас дом замер. — Интересно, о чем они там говорят? Наверное, о цифрах. Или о том, как правильно строить здания, чтобы они не падали. Сейя… он ведь справится? Он же никогда в жизни не делал ничего серьезного. А если он там сидит и просто малюет каракули? Отец его убьет, — размышляла Усаги, доводя кашу до кулинарного экстаза. — Ты так яростно мешаешь кашу, будто хочешь вызвать демона, — раздался голос Макото. Она вошла на кухню, на ходу затягивая фартук. — А я-то думала, ты будешь рада тишине. — Я рада, — соврала Усаги, опуская ложку, — Просто непривычно. — А мне нравится, — Макото включила кофемашину, наслаждаясь моментом. — Можно готовить без опаски, что Сейя сейчас выхватит нож и начнет демонстрировать боевые искусства. И без его комментариев про мою «божественную талию». Усаги не удержалась и фыркнула. — Он сказал это только один раз! — И этого хватило, чтобы я неделю не могла смотреть на разделочную доску без непроизвольного покраснения. Они переглянулись и рассмеялись. Напряжение, как по волшебству, испарилось. Офис «Kou Industries». Сейя ненавидел всё. Ненавидел этот стол из полированного дуба, который словно насмехался своим лоском. Ненавидел этот чертов стул, такой эргономичный, что заставлял сидеть прямо, нарушая все его изящные позы. Ненавидел Акиру-куратора с его вечным «согласно регламенту». И ненавидел запах кофе из автомата, который казался ему воплощением уныния. «Я умру здесь», — думал он, глядя на экран ноутбука, который манил его своими цифрами, как сирена толкает моряков на скалы. «Скука — это медленная смерть. Я превращусь в высохшую мумию, и через тысячу лет археологи обнаружат мой скелет с зажатым в костлявой руке стилусом». — Господин Коу? Вы меня слушаете? — Голос Акиры прозвучал как набат, вырывая Сейю из тягостных раздумий. — Я не «господин Коу», я Сейя. И нет, я не слушал. Я думал о том, как сильно я вас всех ненавижу. Акира побледнел, словно увидал привидение. — П-простите? Сейя откинулся на спинку стула, закинув руки за голову, как будто намеренно демонстрировал свое полное безразличие. — Расслабься. Это моя защитная реакция на скуку. Что там у нас? Смета? — Это основа проекта! Без понимания финансов вы не сможете… — Акира, — Сейя взглянул на него с ленивым превосходством, — Я сын владельца компании. Мне не нужно понимать финансы. Мне нужно творить. Давай ты мне покажешь готовые цифры по аренде земли под это арт-пространство? Вот там может быть интересно. Акира открыл рот, закрыл его и безмолвно протянул папку. Сейя пробежался по ней взглядом и нахмурился, словно искал подвох. — А это что за пункт? «Дополнительные расходы на согласование»? Что согласовывать? Мы сносим старый склад! — Там… сложная ситуация с коммуникациями. Нужно разрешение от города. Сейя закатил глаза, демонстрируя вершину своего терпения. — Ясно. Бюрократия. Ладно, это я беру на себя. У меня есть… свои методы убеждения чиновников. В это время в доме Коу. Кунсайт был непоколебим, как скала, твердо стоящая против бушующих волн. Он сидел перед мониторами, отслеживая периметр с эффективностью суперкомпьютера, который, казалось, никогда не уставал. Джедайт сидел рядом и страдал. — Кунсайт… — заныл он в сотый раз, словно персонаж из греческой трагедии. — Нет. — Но нога почти не болит! Честное слово! Я просто посижу тут с тобой! — Ты отвлекаешь меня от работы своим нытьем. — Я не ною! Я… философствую! О бренности бытия! О том, как несправедлив мир! Кунсайт медленно повернул голову и посмотрел на него своим фирменным взглядом: «ты-испытываешь-моё-терпение-на-прочность». — Джедайт. Если ты произнесешь еще хоть один звук не по делу, я отправлю тебя патрулировать сад под дождем. Джедайт мгновенно заткнулся и сделал вид, что его крайне интересует узор на ковре, словно это было самое увлекательное зрелище на свете. Офис «Kou Industries». Сейя стоял у окна своего временного кабинета, вглядываясь в город, раскинувшийся внизу, словно живой организм. «Я сделал это», — мысль была странной, непривычной, словно он впервые попробовал на вкус победу. Он действительно решил проблему с «дополнительными расходами». Один звонок старому знакомому отца из мэрии — и вопрос решился за пять минут. Это было… слишком легко? Нет, не легко. Это было элегантно. Он вспомнил вчерашний разговор с Усаги в холле. Её слова: «Ты выглядишь измотанным». Она сказала это с такой неподдельной заботой… И он впервые в жизни не стал отшучиваться или флиртовать в ответ. «Может, отец прав? Может, быть взрослым — это не так уж скучно? По крайней мере, когда ты решаешь реальные проблемы, а не просто прожигаешь деньги…» Его размышления прервал звонок телефона. На экране высветилось: Братец. Мамору сидел за рулем своего седана, застывшего в пробке, и смотрел на вереницу красных огней впереди, словно на бесконечную ленту жизни. «Он справится», — думал Мамору, глядя на ползущую секундную стрелку часов на приборной панели. «Вчера я видел его макет. В нем есть… душа. Не просто холодный расчет, а идея. И эта идея принадлежит Сейе». Он вспомнил их утренний разговор перед выходом. Сейя был хмурым больше обычного, словно пытался спрятать свои мысли за маской безразличия. — Ты взял документы по складу? — Взял, взял… Отстань, нянька. Но он взял их. И он поехал в офис, а не куда-нибудь еще, где можно было бы спрятаться от ответственности. «Он меняется», — эта мысль вызывала у Мамору странное чувство — смесь гордости за брата и легкой грусти от того, что беззаботный мальчишка окончательно уходит от прошлого. — «И во многом благодаря ей». Образ Усаги всплыл в сознании сам собой: её улыбка, когда она благодарила его за то, что он осадил Сейю; её смущение; то, как она инстинктивно защищает сестру, словно маленькая львица, оберегающая свое потомство. И он решил позвонить Сейе. Сейя смотрел на вибрирующий в руке телефон. На экране высветилось номер брата. Он секунду колебался, борясь с желанием сбросить вызов и вернуться к своим чертежам, но что-то его остановило, словно невидимая нить притяжения. — Да? — бросил он в трубку, даже не пытаясь скрыть легкое раздражение. — Ты уже решил вопрос с коммуникациями? — голос Мамору был ровным, деловым. Никакого «привет, как дела?». Только суть, прямой удар в цель. — Решил, — Сейя самодовольно ухмыльнулся, хотя брат этого не видел. — Знакомый отца из мэрии оказался очень сговорчивым парнем. Особенно когда я намекнул, что мы можем построить арт-пространство и на другом участке. На том конце провода повисла короткая пауза, словно Мамору переваривал услышанное. — Хорошо. Это… эффективно. Я рад. Сейя нахмурился. В голосе Мамору не было ни капли удивления или одобрения. Только констатация факта, словно он оценивал работу подчиненного. Это почему-то задело. — Что-то еще? У меня тут макет горит. — Нет. Просто… проверяю. Ты сегодня не опоздал. И вчера тоже. Отец сказал, ты задержался допоздна. — И что? — Сейя почувствовал, как внутри начинает закипать глухое раздражение, словно вулкан готовится к извержению. — Теперь ты мой надзиратель? Отчитываешь за успехи? — Я не отчитываю. Я… беспокоюсь. Это слово ударило сильнее, чем любая колкость. Беспокоится? О чем? О том, что Сейя вдруг начал работать? Это было настолько абсурдно, что Сейя не нашелся с ответом, словно попал в глухую оборону. — Не стоит, — наконец выдавил он и нажал на отбой, не дожидаясь ответа, словно отрезая концы. Он бросил телефон на стол и откинулся на спинку кресла. Внутри бушевала непонятная злость. Что он о себе возомнил? "Беспокоится". Какого черта? Я просто делаю свою работу. Чтобы доказать… Кому? Отцу? Ему? Или… Образ Усаги, спящей в кресле , вспыхнул в сознании так ярко, что Сейя поморщился и тряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. «Нет. Не думай о ней. Это просто… это была минутная слабость. Забота о гостье. Ничего больше. Она просто… другая. Не такая, как все эти пустоголовые девицы. Она настоящая. И поэтому она опасна. Она заставляет чувствовать себя… живым. А я ненавижу это чувство. Всё надо работать». Но мысли об Усаги не давали покоя, словно навязчивые мухи. Сейя с грохотом задвинул ящик стола. Звук получился слишком громким для пустой переговорной, которую ему временно выделили под кабинет. Акира-куратор, собиравший свои папки, вздрогнул и испуганно обернулся. — Всё в порядке, господин Коу? — В полном, — отрезал Сейя, даже не взглянув в его сторону. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на город, который уже начинал зажигать огни в наступающих сумерках. — Просто… этот чертов стул. Ноги затекли. «Ноги затекли? Серьезно? Ты сейчас выместил злость на мебели, как подросток, у которого отобрали игровую приставку». Сейя поморщился от собственного внутреннего голоса, который звучал так же самокритично, как и его отец. День был изматывающим не физически, а ментально. Чертежи, которые ещё утром казались гениальными, к вечеру выглядели плоскими и безжизненными. Цифры в смете расплывались перед глазами, словно подводная лодка в тумане. И всё потому, что его мозг, вместо того чтобы решать задачи по акустике зала, раз за разом прокручивал один и тот же диалог. «Ты выглядишь измотанной». «Я просто пыталась быть сильной». «Нельзя так надрываться, даже ради сестры». Он сказал ей это три дня назад в холле. Сказал без насмешки, без привычной иронии. И она… она поверила. Поверила его заботе, а не его словам о дружбе. И это было опаснее всего. «Друзья», — мысленно передразнил он сам себя, пиная ни в чем не повинную корзину для бумаг. Она с грохотом покатилась по полу, словно устав от его внутренних терзаний. — Я… я принесу кофе? — робко предложил Акира от двери, словно предлагая спасательный круг тонущему. — Пошел вон, — не оборачиваясь, бросил Сейя, желая остаться наедине со своими мыслями. Дверь тихо закрылась. Сейя остался один. Тишина давила, словно бетонная плита. Он закрыл глаза и тут же увидел её. Усаги, спящую в кресле. Такая беззащитная, с темными кругами под глазами. «Это просто биология» «Химия. Феромоны. Ты видишь красивую девушку, твой организм реагирует. Это инстинкт. Это не значит… ничего не значит». Но внутренний голос был неумолим, словно судья, выносящий приговор. «Тогда почему ты не можешь перестать о ней думать? Почему тебя бесит, что она там одна? Почему ты согласился на эту пытку с макетом только для того, чтобы доказать ей — и себе — что ты можешь быть лучше?» Потому что он обещал. Он обещал быть другом. А друзья не должны испытывать этого жгучего, иррационального желания сорвать с её губ извинения за пощечину и заменить их поцелуем. Друзья не должны представлять, как зарываются пальцами в её светлые волосы. Сейя ударил кулаком по стеклу. Не сильно, но достаточно, чтобы острая, пронзительная боль вернула его из мира иллюзий в суровую реальность. «Это просто… привязанность», — наконец сдался он, словно выторговав себе самое жалкое определение. «Я к ней привязался. Она совершенно иная. Настоящая. Я вырвал её из серой бездны скуки, а она в ответ подарила мне хлесткую пощёчину. Мы квиты, как говорится. Я просто чувствую эту… ответственность за того, кому помог освоиться в этом нашем доме-мавзолее. Это… благородно». Последнее слово он произнес вслух, смакуя его, как редкое, экзотическое блюдо. Благородно.Звучало оно куда более зловеще, чем самый страшный диагноз. Схватив пиджак со спинки стула, он ринулся прочь из кабинета, на ходу выуживая телефон. — Водитель? Готовьте машину. Я еду домой. Ему отчаянно нужно было её увидеть. Всего лишь на мгновение убедиться, что она в порядке. Что ужин с Макото прошёл без сучка и задоринки. Что она не сидит сейчас в одиночестве в своей комнате, заливаясь слезами. «Это просто дружеское беспокойство», — в сотый раз заверил он себя, шагая в лифт, который послушно поплыл вниз. Но даже его собственный голос звучал фальшиво, как наспех сыгранная мелодия. Усаги уловила рокот подъезжающего автомобиля задолго до того, как он достиг ворот. Этот низкий, уверенный гул мотора она уже научилась безошибочно вычислять из общего городского шума. Сердце застучало где-то в районе горла. «Это просто Сейя», — строго напомнила она себе, спускаясь по лестнице и делая вид, что поправляет прическу. «Всего лишь друг. Он вернулся с работы. Ты должна вести себя естественно. Улыбнуться. Спросить, как прошёл день. Ведь так делают друзья, правда?» Но когда дверь распахнулась, и он шагнул в холл, все заготовленные фразы испарились без следа. Сейя выглядел… выжатым досуха. Не просто уставшим, а именно измотанным, словно он не чертежи арт-пространства создавал, а ночи напролёт разгружал вагоны с углём. Галстук был ослаблен, верхние пуговицы рубашки предательски расстегнуты, а в глазах, обычно искрящихся озорными искрами насмешки или вызова, плескалась глухая, непроглядная усталость. — Я дома, — бросил он в пустоту холла, даже не удосужившись взглянуть в её сторону. Ключи от машины он сбросил на столик у входа с таким грохотом, будто это были гири. — Добрый вечер, — тихо проговорила Усаги, чувствуя, как щеки предательски заливает краска. Она ненавидела это ощущение. Всей душой ненавидела то, как её тело отзывалось на его присутствие, даже когда он вёл себя как последний засранец… или вот так — отстранённо и холодно. Сейя наконец повернул голову. Его взгляд скользнул по ней — от самой макушки до кончиков домашних тапочек — и на одно недолгое мгновение в нём что-то неуловимо изменилось. Что-то тёмное и обжигающее вспыхнуло и тут же погасло, уступив место привычной маске равнодушия. — Куколка, — его голос прозвучал хрипло. — Как прошёл день? Чиби-чиби спала? Усаги вздрогнула. Прозвище. Он снова использовал это прозвище. После того, как они договорились быть друзьями. Это было похоже на новую, ещё более болезненную пощёчину. Или на очередную проверку. — Она… она спит, — ответила Усаги, скрестив руки на груди в оборонительном жесте. — День… прошёл нормально. — Нормально? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Это, пожалуй, самое унылое слово в нашем великом и могучем японском языке. — А ты ожидал захватывающий триллер с погонями и перестрелками? — огрызнулась она, сама изумляясь собственной внезапной резкости. Сейя сделал шаг в её сторону. Усаги инстинктивно отшатнулась, прижимаясь спиной к холодной глади перил лестницы. Он остановился, сунув руки в карманы брюк, и навис над ней. — Я ожидал чего угодно, — его голос стал тише, ещё тише, приобретая опасные нотки. — Но не этого… ледяного приёма от «друга». — А чего ты ожидал? — прошептала она, не в силах отвести взгляд от его глаз, в которых бушевал неведомый ей шторм. — Цветов и фанфар? Ты ведёшь себя так, будто я обязана прыгать от радости, завидев тебя. — Я не это имел в виду! — рыкнул он, и его рука, до этого спокойно покоившаяся в кармане, сжалась в кулак так, что ткань натянулась до предела. Он резко отвернулся, словно её близость причиняла ему физическую боль. — Забудь. В холле повисла плотная, давящая тишина. Усаги чувствовала, как бешено колотится её сердце. Она видела, насколько напряжена его спина под пиджаком. Сейя стоял неподвижно, уставившись куда-то в стену. Внутри него бушевал настоящий ураган. «Что я творю?» — думал он, отчаянно пытаясь не вдыхать аромат её шампуня. «Я же просто хотел убедиться, что с ней всё в порядке! А теперь стою здесь и… злюсь на неё? За что? За то, что она не бросилась мне на шею? За то, что она смотрит на меня так настороженно, как на врага народа? Или правду сказать, я сам не знаю, чего хочу?» Он медленно выдохнул через нос, пытаясь успокоиться. — Я… принесу тебе кофе? — слова вырвались сами собой, словно неуправляемый снаряд. Усаги моргнула, совершенно сбитая с толку этой внезапной, разительной сменой тона. — Что? — Кофе. Без сахара. Как ты любишь, — повторил он уже твёрже, снова поворачиваясь к ней. На его лице застыла холодная решимость взять ситуацию под свой полный и безоговорочный контроль. — Или ты предпочитаешь какао? Усаги опустила глаза. — Кофе… будет хорошо. Сейя коротко кивнул и направился на кухню, оставив Усаги стоять у лестницы. Она смотрела ему вслед и вдруг осознала одну страшную, неопровержимую вещь: быть «просто друзьями» с Сейей Коу будет не просто сложно. Это будет невозможно. Кухня, обычно являвшаяся бесспорным царством Макото, теперь казалась чужой, враждебной территорией. Сейя, не удосужившись спросить разрешения, включил кофемашину. Усаги стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди, словно защищаясь от него или от давящей, странной неловкости, повисшей в воздухе. Машина загудела, перемалывая зёрна. Этот монотонный, назойливый звук был единственным, что нарушало гнетущую тишину. Ни один из них не спешил начинать разговор. Сейя стоял спиной к ней, опираясь бедром о столешницу. Усаги видела, как напряжены его плечи под пиджаком. Он выглядел так, словно каждое его движение давалось ему с неимоверным трудом. — Ты всегда такой… колючий, когда возвращаешься с работы? — наконец нарушила молчание Усаги. Она сама не знала, зачем это сказала. Возможно, просто чтобы заполнить эту оглушающую пустоту. Сейя не обернулся. Он лишь слегка повернул голову, и Усаги увидела его профиль — чёткую линию челюсти, упрямо сжатые губы. — Я не колючий. Я уставший. Это, знаешь ли, имеет определённую разницу. — Для меня — нет, — парировала она, делая шаг в кухню. — Ты врываешься, бросаешь ключи, как будто это граната, и ждёшь, что все вокруг будут плясать под твою дудку. Он резко развернулся. В его глазах полыхнул тёмный, почти первобытный огонь. — Я не требую, чтобы вокруг меня плясали! Я просто… — он осёкся, оборвав себя на полуслове. Его взгляд метнулся к кофемашине, которая как раз закончила свою работу с громким, шипящим «пш-ш-ш». Сейя схватил чашку, налил кофе и с такой бережностью поставил её на стол перед Усаги, что она испугалась, как бы он её не треснул. — Твой кофе. Без сахара. Усаги посмотрела на чашку, затем на него. Она видела эту внутреннюю борьбу в его глазах — желание сказать что-то резкое, обидное, и что-то совершенно иное, что он отчаянно пытался подавить. — Спасибо… Сейя. Он дёрнулся, как от удара, когда она назвала его по имени. Не «Сейя-кун», а просто по имени. Это прозвучало слишком… по-дружески? По-человечески? — Не за что, — глухо ответил он, отступая на шаг назад, словно по волшебству увеличивая дистанцию. — Это меньшее, что я могу сделать после того, как ты… приложила меня ладонью по лицу. Усаги почувствовала, как щёки заливает жар стыда. — Я же извинилась. — Да. Извинилась. И мы решили быть друзьями. Верно? — в его голосе проскользнула ядовитая нотка. Он не спрашивал. Он… проверял её слова на вкус, и этот вкус ему совершенно не нравился. — Верно! — с вызовом ответила Усаги, тоже делая шаг вперёд. Её чашка с кофе осталась нетронутой. — А друзья не смотрят друг на друга так, будто готовы испепелить соперника взглядом! — А может… — Сейя сделал шаг ей навстречу, снова сокращая расстояние до опасно близкого. Его глаза потемнели ещё больше. — …может, именно так и ведут себя друзья? Когда между ними… всё сложно? Он был так близко, что Усаги могла разглядеть тонкие лучики морщинок в уголках его уставших глаз и почувствовать исходящий от него жар. Её сердце пропустило удар. — Между нами ничего не сложно! — выпалила она почти шёпотом. Сейя усмехнулся — горько и как-то обречённо. — Врёшь. Ты сейчас врёшь мне прямо в глаза. И я… я тоже вру. Он поднял руку и очень медленно, почти невесомо, коснулся её щеки костяшками пальцев. Это не было похоже на его обычные дерзкие, фамильярные прикосновения. В этом жесте была какая-то болезненная, трепетная нежность. — Друзья так не делают… — выдохнула Усаги, но не отстранилась. — А мы разве друзья? — его шёпот был похож на шелест сухих листьев, гонимых осенним ветром. Он убрал руку и отступил назад, разрывая контакт. Словно обжёгся. — Я не знаю, кто мы, Усаги. Но это… это всё так неправильно. Он развернулся и быстрым шагом вышел из кухни, оставив её одну. Усаги стояла посреди комнаты, прижав ладонь к щеке, где всё ещё горело тепло его прикосновения, и смотрела на нетронутую чашку кофе. Она была права. Быть «просто друзьями» с Сейей Коу было не просто невозможно. Это было настоящей пыткой.