Часть первая. Глава I. Метро «Университет»

31 августа 2018 года, город Москва Выход из метро «Университет» встретил Егора, поволжского немца из Калуги, плотным потоком людей и запахом разогретого асфальта. Егор выглядел как самый обычной молодой человек с короткими, с ухоженными тёмно-русыми волосами, овальной форма лица, тонкими губами и выразительными голубыми глазами. Он был среднего телосложения, не худой, но и не толстый. Главной особенностью его внешности, за неимением иного, были крупные, прямоугольные очки в черной роговой оправе, которые подчеркивали его серьезный и будто задумчивый взгляд. Он стоял, вцепившись в ручку старого чемодана, который казался слишком тяжелым для этой стерильной, деловой толпы. Егор поправил очки, запотевшие от влажной московской жары, и замер. Там, за проспектом, сквозь марево горячего воздуха и зелёные деревья, вырастало Оно. Главное здание Московского государственного университета. Громадный, нечеловеческий объем камня, уходящий в небо острым шпилем с золотистой звездой. Для Егора, привыкшего к двухэтажной застройке старой Калуги и типовым коробкам своего вуза, это здание выглядело как оживший миф. Он видел его только на картинках. Оно не приглашало, а довлело. «Я здесь по ошибке…», — внезапная мысль кольнула под ребрами. Он вспомнил, как сидел в своей калужской комнате, обложенный шпаргалками, и гуглил ответы на вопросы вступительного экзамена, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Он не готовился, а просто не хотел в армию. Хотел сбежать из Калуги. И вот — бюджет. Магистратура МГУ. Социальный лифт, в который он зашел с черного хода. Егор закурил, прячась за небольшой колонной у вестибюля. В Москве даже курить было как-то неуютно — казалось, что каждый прохожий видит его насквозь: и его дешевые кроссовки, и его фальшивый успех. — Ладно, Рихтер, — прошептал он себе под нос, выбрасывая окурок. — Либо ты их, либо они тебя. Он двинулся в сторону по тротуару застроенного высокими дорогими жилыми домами Ломоносовского проспекта. Чемодан подпрыгивал на трещинах московского асфальта, издавая раздражающий грохот. Скользя по большой улице, Егор думал: «Шанс… Шанс! Боже, я учусь в Москве!» Через пятнадцать минут он оказался у бокового КПП внутреннего двора — деревянного здания, похожего на сторожку в стиле ампир, за которым виднелись деревья, асфальт и Главное здание МГУ Это было похоже на пересечение государственной границы. Массивный чёрный забор, строгий охранник в форме и та самая невидимая черта, словно отделяющая «город» от «Университета». — Куда? — охранник мазнул по нему скучающим взглядом. — В магистратуру… я поступил. Геофак, — Егор протянул паспорт и распечатку из приказа о зачислении. Рука предательски дрогнула. — Так-с… Охранник долго сверял лицо Егора с фотографией в паспорте. Рихтер в этот момент чувствовал себя преступником, который пытается пронести контрабанду. Наконец, охранник дал добро. Егор оказался во внутреннем дворе бокового крыла. Шум проспектов мгновенно стих, поглощённый толстыми стенами. Здесь было прохладно и пугающе тихо. Идеально подстриженные газоны, тенистые аллеи и тишина, которую нарушал только шорох шин дорогих иномарок, припаркованных у входа. Он огляделся. Его окружили монументальные колонны и бесконечные ряды окон. Здесь, за этим забором, время как будто текло иначе. Это был город в городе. Мир, где люди обсуждали тектонические сдвиги и мировую экономику, пока он в Калуге лениво переписывал главы про достопримечательности Витебска. Егор почувствовал укол знакомой зависти к тем, кто ходил по этим дорожкам каждый день, как хозяин. Он поправил лямку сумки и двинулся вглубь территории, стараясь придать лицу выражение глубокой задумчивости, хотя внутри него бился только один вопрос: «Как долго я смогу притворяться, что я один из них, надо слиться со здешней творческой интеллигенцией?» Егор шел вдоль бесконечного фасада, задрав голову. Корпус «Д». Здесь, в недрах этого каменного гиганта, располагалось общежитие. Сердце сладко заныло от предвкушения. «Ого… — пронеслось в голове. — Я реально буду здесь жить. В самом главном здании». Он уже представлял, как выкладывает в соцсети фото с геотегом «Главное здание МГУ», и как одногруппники, листая ленту в своей пыльной Калуге едва заметно прикусят губу. Родственники, наверняка, уже обзвонили всех кумовьёв до третьего колена: «Наш-то, Егорушка, в самой Москве, в высотке! На бюджете!». Эта мысль на мгновение согрела его вечно холодное от тревоги нутро. Ему казалось, что сам воздух здесь должен быть пропитан мудростью и благородством. Но стоило ему толкнуть тяжелую дубовую дверь и шагнуть внутрь, как магический флёр осыпался серой штукатуркой. За порогом общежития «храма науки» Егора встретил густой, неистребимый запах вареной сосиски, старой половой тряпки и хлорки. Интерьер напоминал декорации к фильму о том, что Москва слезам не верит: выцветшие казённые стены, выкрашенные в тошнотворный салатный цвет, линолеум, идущий волнами, и тусклые лампы, которые нервно подмигивали при каждом скачке напряжения. Это был чистейший, беспримесный «колхоз», спрятанный внутри архитектурного шедевра. — Рихтер? Егор Альбертович? — проскрипел голос коменданта на вахте, представлявшей собой стол, на котором были какие-то деревянные небольшие лотки для карточек, телефон и экран камер видеонаблюдения. Дама лет шестидесяти пяти, в вязаной жилетке поверх байкового халата, изучала его паспорт через две пары очков — одни на носу, другие на лбу. Она двигалась с медлительностью ледникового периода, долго сверяя буквы в приказе. — Проходи, немец. Поехали, — бросила она, звякнув огромной связкой ключей. Они зашли в лифт. Он был деревянным внутри, узким и пах так, будто в нем недавно перевозили что-то очень старое и очень мокрое. Лифт вздрогнул, издал утробный стон и медленно пополз вверх. — Восьмой этаж, — вещала комендантша, не глядя на Егора. — Порядок соблюдать. Курить в комнатах нельзя — датчики. Хотя вы, молодёжь, всё равно дымите, как паровозы… Гости до одиннадцати. Коридор восьмого этажа казался бесконечным, как в кошмарном сне. Двери, двери, двери… Наконец, они остановились. Комендантша открыла массивную общую дверь в блок. — Аспирантский тип, — пояснила она. — Две комнаты, туалет и душ общие на двоих. Сосед твой уже заехал, вещи разложил, сам где-то бегает. Магистр второго года, кажется. Кириллом зовут, Лавров фамилия, хороший парень… Егор зашел в прихожую блока, представлявшего собой узкий коридор и две двери — правая и левая. На вешалке уже висела чужая куртка — зелёная демисезонная. Рядом стояли кроссовки, примерно такие же, как у Егора, только новее. Эх, у соседа, наверное, были деньги, а значит — была уверенность в себе, которой Егору так не хватало. Комендантша вставила ключ в дверь второй левой комнаты и с трудом провернула замок. — Вот твои хоромы. Обживайся. Кровать, стол, шкаф. Постельное получишь внизу. Дверь распахнулась, в нос ударил запах ветхого жилья. Маленькая, вытянутая комната с высоким потолком и окном, выходящим во внутренний двор. Егор бросил чемодан на тахту. Пружины жалобно звякнули. Он остался один. В соседней комнате было тихо, но присутствие другого человека — более успешного, судя по вещам — уже давило на психику. Егор подошел к окну и прижал лоб к холодному стеклу. Где-то там, внизу, Москва жила своей жизнью. Он достал пачку сигарет, повертел в руках, вспомнил про датчики и с досадой засунул обратно. Ему вдруг стало невыносимо тоскливо. «Надо было остаться в Калуге», — мелькнула предательская мысль, которую он тут же подавил. Нет. Назад нельзя. Нужно просто научиться здесь врать и списывать так же убедительно, как на вступительных экзаменах. Егор стоял посреди комнаты, и эйфория от шпиля окончательно сменилась бытовым шоком. Это была не келья ученого, а декорация к фильму о затяжной депрессии. Синие обои, выцветшие до цвета грозового неба, были испещрены надписями: чьи-то фамилии, даты экзаменов, отчаянное «Хочу домой» в углу у плинтуса и неразборчивые формулы. Шкаф при попытке открыть дверцу издал такой предсмертный хрип, что Егор поспешил его закрыть. Комод с треснувшим стеклом опасно накренился, а люстра — пыльный стеклянный артефакт сталинского ампира — едва затеплилась желтушным светом, когда Егор в попытке проверить, есть ли тут свет, нажал на допотопный выключатель — М-да, «храм», — пробормотал Егор, глядя на ветхий паркет, который ходил под ногами, как клавиши старого пианино. Он начал раскладывать вещи. Его старая одежда с калужского рынка смотрелась в этом интерьере на удивление гармонично. Но стоило ему засунуть свитер в шкаф, как сработал внутренний защитный механизм — тот самый, который помогал ему выживать, оправдывая любые неудачи: «А что ты хотел, Рихтер? Это история. Тут стены помнят великих. Мы вообще, когда учились, в поле спали, а тут — гля, какие апарты! Отдельная комната! Почти отель». Он бережно достал из сумки небольшую статуэтку Девы Марии и положил рядом потёртый молитвенник. Он был католиком. Для Калуги — непривычно, хоть там и был костёл. Причём, был он верующим, ходил на мессу, исповедался и почитывал Блаженного Августина. На фоне разбитого стекла комода Мария выглядела странно. Егор перекрестился, чувствуя, как привычный ритуал немного унимает дрожь в руках. Затем он достал телефон. Лицо мгновенно преобразилось: он расправил плечи, снял очки, протер их и нацепил на лицо маску легкой, пренебрежительной усталости. Записал «кружочек» в мессенджере для Сони и друзей из Калуги. — Ну что, я заселился, — Егор медленно повел камерой, стараясь, чтобы в кадр попала высота потолков и величественный вид из окна, но не попали ободранные обои. — ГЗ МГУ, корпус Д. Высотка, конечно, монументальная. Дух захватывает. Немного аскетично, но это же университет, а не курорт в Турции. Тут всё дышит наукой. Ладно, пойду исследовать этаж. Он вышел в коридор. На этаже обнаружилась общая кухня с плитами, которые, казалось, помнили еще первый полёт Гагарина, и странный холл. Там стояли продавленные кресла и древний телевизор «Рубин» с выпуклым экраном. Зачем он тут был нужен в эпоху 4G — загадка, но он выглядел здесь как памятник ушедшей эпохе. Вернувшись в комнату, Егор подошёл к окну. Оправа окна была деревянной, из щелей тянуло сквозняком, несмотря на август. Но вид… Вид искупал всё. Из окна была видна одна из малых башенок ГЗ и уходящий в голубое небо шпиль. Егор прислонился лбом к стеклу. Он был внутри цитадели. Самозванец, списавший экзамен, трус, сбежавший от армии, и завистник, мечтающий о чужой жизни. Но он был здесь. «Теперь главное — не вылететь», — подумал он, глядя на шпиль. Егор чувствовал, как после эмоционального подъема наваливается тяжелая, липкая усталость. Желудок требовал еды. Он ещё не знал, что внутри ГЗ спрятаны целые торговые ряды со своими столовыми, парикмахерскими и магазинами — этакий город для посвященных. Для Егора же мир пока ограничивался тем, что он видел на картах в телефоне. Ближайший сетевой супермаркет «для людей» светился в паре километров, в районе Ломоносовского проспекта. *** Путь туда и обратно с тяжелыми пакетами вымотал его. Москва оказалась не только высокой, но и бесконечной в своих расстояниях. Когда он, потный и запыхавшийся, снова поднялся на восьмой этаж, ключи в замке общей двери блока никак не хотели проворачиваться. Наконец дверь поддалась. В прихожей блока горел свет. У вешалки стоял парень — тот самый сосед. Егор замер в дверях с пакетами, из которых торчал батон и пачка дешевых сосисок. Сосед был на голову выше, худощавого, почти жилистого спортивного телосложения. Молодой человек с густыми, темно-каштановыми волосами. У него были точёные, резкие черты лица: высокий лоб, четко очерченные скулы и прямой, немного заостренный нос, серые глаза под густыми почти прямыми бровями. На нём была ветровка цвета хаки и белые наушники на шее. Он выглядел как человек, который никогда в жизни не списывал экзамены и точно знал, зачем он здесь находится. Парень смерил Егора холодным, сканирующим взглядом. Его глаза остановились на поношенных кроссовках Егора, затем переместились на его лицо. — Ты что, будешь тут жить? — голос у соседа был ровный, с той специфической московской интонацией, в которой Егору почудилось безграничное высокомерие. — Да… — Егор постарался выпрямиться, но пакеты предательски тянули плечи вниз. — Я Егор. Из Калуги. Магистратура, геофак. Сосед ничего не ответил на это представление. Он лишь едва заметно кивнул, словно зафиксировал наличие нового бытового неудобства, и скрылся в своей комнате, плотно притворив дверь. Егор постоял в тишине, чувствуя, как лицо обдает жаром. «Ну и ладно. Больно надо», — привычно огрызнулся он про себя. На полу в общем коридорчике, между дверями в ванную и туалет, стоял небольшой старый холодильник «Бирюса». Он натужно гудел, вибрируя всем корпусом. Егор обрадовался: хотя бы не придётся хранить еду на подоконнике. Он присел на корточки, открыл дверцу и начал аккуратно выкладывать свои покупки: пакет молока, яйца, сосиски, дешевый сыр в нарезке. В этот момент дверь соседней комнаты распахнулась. Кирилл — так звали соседа — вылетел в коридор, едва не задев Егора дверью. — Ты что делаешь? — выкрикнул он. В его голосе теперь не было холодности, только острое, брезгливое раздражение. Егор вздрогнул, выронив пачку сосисок прямо на пыльный линолеум. — Я… продукты кладу. В холодильник. — Это мой холодильник, — отрезал Кирилл, нависая над Егором. — В этой общаге холодильники не выдают, если ты не в курсе. Это моё личное имущество. Я его сюда пёр на своем горбу. — Но он же в общем коридоре стоит… — пролепетал Егор, чувствуя себя маленьким и ничтожным. Его привычная трусость мгновенно парализовала волю к сопротивлению. Ему хотелось извиниться, провалиться сквозь этот ветхий паркет, но одновременно внутри вскипала черная, едкая зависть. У этого парня есть свой холодильник, свой парфюм, своя уверенность. А у Егора — только списанный экзамен и страх. — Мало ли что где стоит! — Кирилл бесцеремонно наклонился, схватил пакет молока Егора и буквально вышвырнул его обратно в пакет. — Вынимай всё. Живо. Ищи себе на Авито или жри холодным, мне плевать. Чтобы я больше в своем холодильнике твоего дерьма не видел. Понял? Егор молча, дрожащими руками начал загребать продукты назад в пакет. Он не смотрел на Кирилла, боясь, что тот увидит в его глазах либо слезы обиды, либо ярость. — Извини, я не знал, — выдавил он, глядя в пол. Кирилл хмыкнул, зашел в свою комнату и захлопнул дверь с такой силой, что задрожали синие обои в коридоре. Егор остался стоять в лёгком полумраке, прижимая к себе пакет с едой. В Калуге он представлял себе Москву как праздник, как начало новой главы. А в итоге он стоял у туалета в величайшем вузе страны, и у него не было даже квадратного сантиметра холода, чтобы сохранить свое молоко. Он поднялся, зашел в свою комнату и заперся. Поставил пакет на стол. Взгляд упал на Деву Марию на комоде. — Помоги мне, — прошептал он, но сам не верил своим словам. В этот момент он ненавидел Кирилла, ненавидел эту общагу и больше всего на свете ненавидел себя за то, что промолчал. Он достал батон, отломил кусок и начал жевать его всухомятку, глядя на шпиль МГУ. Шпиль был красивым. Но внутри башни было темно и холодно. На город спускался вечер — первый вечер Егора в Москве. *** Вечер в ГЗ, именно так называют студенты коротко Главное здание МГУ, почему-то не приносил тишины. Здание жило своей жизнью: где-то далеко в коридорах хлопали тяжелые двери, гудел лифт, а за стеной слышалось мерное, уверенное клацанье клавиш — это Кирилл работал за своим ноутбуком. Егор выключил свет. В темноте комната казалась ещё меньше, а синие обои превратились в глубокие, давящие тени. Свет от уличных фонарей и прожекторов, подсвечивающих фасад и центральную большую башню ГЗ, падал на потолок косыми, холодными полосами. Он сел на скрипучую тахту, подтянув колени к подбородку. Чувство, которое он так долго подавлял за напускным высокомерием в видеосообщениях, наконец накрыло его. Это была не просто тоска — это была физическая, почти животная дезориентация. В Калуге каждый скрип половицы был родным, там был понятный запах родительской кухни и старых книг. А здесь — будто чужая крепость… «Как я далеко… — пронеслось в голове. — от дома…» Егор приподнялся и нащупал на комоде чётки-розарий. Гладкие бусины привычно легли в пальцы, даря иллюзию контроля. Он начал шептать слова молитвы на латыни и русском, путаясь и сбиваясь. — Ave Maria, gratia plena… Егор подошёл к окну и распахнул его — с улицы тянуло сыростью и прохладой. Прямо перед ним, в вечернем небе, сиял шпиль. Огромная золотая звезда, залитая светом мощных прожекторов, казалась недосягаемым маяком. В Калуге из окна он видел верхушки тополей и соседнюю пятиэтажку, а здесь — символ государственной мощи. Эта монументальность пугала его. Ему казалось, что здание знает о его обмане, о его списанных тестах, о его маленькой, завистливой душе. — Пожалуйста, пусть завтра всё будет не так страшно, — прошептал он, глядя на шпиль. В этот момент он больше всего на свете хотел оказаться в своей тесной калужской спальне, слушать шум машин под окном и знать, что утром Соня напишет ему, что нужно сходить на рынок. Но вместо этого у него был только холодный розарий в руках, высокомерный сосед за стеной и эта огромная, каменная Башня, которая теперь стала его домом