Глава IV. Огни Москвы

7 сентября 2018, г. Москва Пятница стала для Егора днём маленького, но колючего триумфа. На картографии у Милкина он сидел, не поднимая головы, выверяя каждую линию в проекции так, словно от этого зависела его жизнь. Когда аспирант подошел, взглянул на работу и размашисто вывел на карте «5», Егор почувствовал почти физический прилив сил. Это было честно, а не «по приколу». — Ну что, картографы, пора размочить этот гранит наукой о солоде? — Марк, как всегда энергичный, захлопнул книжку. — Идём в «Кружку» или во что-нибудь поприличнее? — Давайте в «Пробку» на Проспекте Вернадке, — предложила Катя, поправляя воротник пальто. — Там шумно, но пиво приличное. Они долго ждали лифтов в гулком холле ГЗ, и этот механический вздох шахты казался Егору предвестником чего-то неизбежного. Когда они наконец вышли на улицу и дошли до заведения, Москва обдала их холодным вечерним ветром, но внутри «Пробки» царило вечное лето. Егор замер на пороге, едва не столкнувшись с официантом. Полумрак здесь был не пыльным, как в калужских «стекляшках», а каким-то бархатным, густым. Тяжелые дубовые столы отливали матовым блеском, а воздух был пропитан не гаром от старого фритюра, а сложным коктейлем из дорогого парфюма, свежего хмеля и... уверенности. Это был запах людей, которые не считают дни до стипендии. Егор сел на край кожаного дивана. Тот предательски просел, словно пытаясь поглотить его целиком. Марк напротив уже вовсю листал меню, делая это так небрежно, будто читал бесплатную газету в метро. Егор открыл свою копию. Плотная, тяжелая бумага приятно холодила пальцы, но стоило взглянуть на цифры, как ладони мгновенно вспотели. «Светлый лагер — 540 рублей». Цифра ударила в глаза, как вспышка. Егор на секунду ослеп. Пятьсот сорок? В Калуге в магазинчике у дома на эти деньги можно было устроить пир на всю общагу: взять три «полторашки» крепкого, пару пачек сухариков, сигарет и еще осталось бы на жетон в автобус. Здесь же за эти деньги предлагали пол-литра жидкости. «Это цена моей свободы на неделю», — пронеслось в голове. Он почувствовал, как воротник рубашки стал тесным. Рядом Катя, не глядя в ценник, легко бросила официанту: — Мне бланш и телячьи щечки. Марк подхватил заказ, что-то весело комментируя. Егор чувствовал себя шпионом, у которого внезапно закончились фальшивые деньги. Если он закажет просто воду — он вылетит из их «круга». Если закажет пиво — завтра будет ужинать только надеждами. — Егор, ты чего там, карту сокровищ нашел? — Пётр толкнул его локтем, заметив, как Рихтер замер над страницей. Егор судорожно сглотнул. Он видел, как Пётр смотрит на него — спокойно, без издевки, но с каким-то понимающим прищуром. — Я... я просто смотрю, какая здесь плотность сортов, — выдавил Егор, пытаясь надеть на лицо маску «вдумчивого интеллектуала». — Глаза разбегаются. Пётр, тоже такой же приезжий, он откинулся на спинку, расслабленно разглядывая этикетку на высокой бутылке. — Ну как тебе московский «храм хмеля и солода»? — Пётр, сидящий рядом с Егором, усмехнулся, заметив, как Егор судорожно сжал в руках меню, боясь даже смотреть на колонку с ценами. — Здесь... слишком громко пахнет деньгами, — тихо ответил Егор, стараясь, чтобы его голос не дрогнул. — Я просто в Москве-то не был, чаще у нас в Калуге. Но ничего, привыкну... Пётр подался вперед, и мягкий свет лампы выхватил его спокойное, открытое лицо. — Это иллюзия, Егор. Привыкай. Я, как провинциальный человек, будто понял, что... В Москве вообще всё — декорация. Эти столы из дуба, возможно, сделаны из прессованных опилок, а половина парфюма, которым тут несет, куплена в кредит. Здесь все играют роль «успешных и перспективных». Пётр вздохнул и пододвинул к Егору тяжелый бокал. — Знаешь, в чём твоя проблема? Ты, я вижу, друг, слишком серьезно относишься к МГУ. Для тебя это, наверное, Олимп, а для них — просто удобная площадка для селфи и связей. — Ты так легко об этом говоришь... — Егор сделал глоток. Горький, плотный вкус дорогого эля обжег горло, совсем не похоже на то водянистое нечто из пластиковых баклажек. — Будто ты уже одной ногой на выходе. — Мне кажется, что всё равно, — Пётр вдруг стал серьёзным. Марк обсуждал особенности московской парковки и травил байки про то, как кто-то из профессоров заснул на защите. Марина из Углича восторженно слушала, а Катя изредка вставляла едкие замечания, которые тут же вызывали взрыв смеха. Егор сидел, прижавшись к спинке стула, и цедил свое невероятно дорогое пиво, боясь сделать лишний глоток. Синдром самозванца, который притих после пятерки у Милкина, теперь расцвел с новой силой. «Я здесь лишний», — пульсировало в голове. Он смотрел на Марка, который легко тратил деньги, на Катю, которая знала названия всех сортов крафта. Ему казалось, что на его лбу написано «Калуга, 8-я школа, КГУ, списанные вступительные». Каждый его кивок, каждый смех невпопад казались ему фальшивыми. Он чувствовал себя актером, который забыл роль и просто открывает рот под фонограмму. — Егор, а ты чего притих? — Марк повернулась к нему, и в её взгляде он снова поймал ту смесь интереса и снисхождения. — Ты сегодня герой дня, Милкин редко ставит пятерки с первого раза. Как тебе Москва в пятницу вечером? — Масштабно, — выдавил Егор, нацепив свою маску «загадочного интроверта». — Но слишком много шума... — О, наш философ из общаги! — Марк поднял бокал. — За тишину и за Егора, который сегодня спас честь нашей группы перед картографами! Егор заулыбался, чокался тяжелым стеклом, а внутри него росла холодная пустота. Он понимал: еще пара таких походов, и его скудные сбережения закончатся. Разговор за столом свернул в русло личных историй. Под воздействием крафтового хмеля и расслабленной атмосферы пятницы, маски начали чуть подтаивать. — Слушайте, — Марк, прищурившись, обвел всех взглядом, — мы тут неделю вместе, а толком ничего друг о друге не знаем. Я-то местный, из «университетских» детей, у меня вся жизнь между Ленинским и Вернадского прошла. А вы как? Какими ветрами в эту высотку занесло? Когда очередь дошла до Егора, он почувствовал, как к горлу подкатывает знакомая тошнота. Марина из Углича была «милой провинцией», Пётр был «суровым южанином», Марк — «столичным принцем». У каждого была этикетка. А кто он? Егор Рихтер, который всё утро дрожал над картой и чей предел мечтаний — не вылететь из общаги? «Если я сейчас скажу правду, — пронеслось в голове, — я навсегда останусь для них тем парнем, который считает копейки на пиво». Ему отчаянно, до боли в зубах захотелось иметь вес. Не физический, а смысловой. Чтобы Катя никогда не смотрела сквозь него, а Марк не думал снисходительно хлопать по плечу. И тогда он вытащил из памяти то, что всегда хранил в самом глубоком ящике, как старую семейную реликвию, которой стеснялся — свою «немецкость». — Ну, если честно, — Егор медленно опустил бокал, чувствуя, как холодное пиво придает ему фальшивой смелости, — я в Калуге всегда чувствовал себя немного... в гостях. Видите ли, моя семья — это те самые поволжские немцы. Он произнес это слово — «немцы» — и сам удивился, как иначе оно прозвучало здесь, под дубовыми балками московского бара. В Калуге это означало лишь странные причуды бабушки и обязательную чистку обуви до блеска. Здесь это прозвучало как титул. — И я католик. Не просто по крещению, а... по духу. Месса, дисциплина, латынь. В нашей семье это всегда было способом не раствориться в окружающей серости. За столом повисла секундная тишина. Это было красиво. Это было не про «картошку и заводы», а про старую Европу, про готику, про тайну. — Немец? — Марина подалась вперед, её глаза округлились от искреннего, почти детского восторга. — Егор, серьезно? Это так... необычно! Я никогда не видела живых католиков. Ну, в смысле, не в кино. Ты, получается, и в костёл ходишь? С исповедью и всем таким? — Конечно, — Егор слегка выпрямил спину, голос приобрел бархатистые нотки. — Для меня вера — это не внешнее, а внутренний стержень. Дисциплина, месса. Это дает опору, когда вокруг хаос. — Офигеть, — выдохнула Марина, всё еще не сводя с него взгляда. — Это так аристократично звучит. Немец-католик в стенах МГУ... Как герой кино. Марк понимающе кивнул, а в глазах Кати промелькнуло нечто похожее на одобрение — её всегда тянуло к вещам «со смыслом» и историческим бэкграундом. Даже Максим, знавший Москву вдоль и поперек, хмыкнул с долей уважения. — Теперь понятно, почему ты у Милкина пятёрку отхватил, — усмехнулся Максим. — Немецкая аккуратность в чертежах. Генетический код не пропьешь, а, Рихтер? Егор внутренне ликовал. Слегка приукрашенная правда — сработала идеально. Из обычного парня в поношенных кроссовках он мгновенно превратился в носителя древней культуры, в загадочного иностранца внутри собственной страны. Егор всегда ценил своё происхождение, и хоть где-то оно ему пригодилось. — А учиться зачем пришел? — спросила Марина, подперев щеку рукой. — С таким происхождением ты бы мог, наверное, по какой-нибудь программе репатриации... — Для стиля, — Егор напустил на себя туманный вид. — Туризм — это ведь тоже форма стиля... Прокачаться хочу... Он говорил красиво, слова сами ложились на благодатную почву, хотя сам не верил в то, что говорил — он ни дня не хотел поступать на туризм даже после школы, ведь на остальные направления баллов не хватило, а он сам хотел стать учителем истории и права. Марина смотрела на него так, будто он только что заговорил на латыни. Даже Катя на мгновение задумалась. В этот момент Егор почти поверил себе, что хочет развиваться в туризме. Он сидел в дорогом баре, окруженный внезапно появившимся вниманием, и чувствовал, как синяя корочка в кармане напитывается этой новой, благородной силой. Синдром самозванца на мгновение отступил, задавленный восторгом Марины. Шум в «Пробке» нарастал, становясь плотным, как вата. Официанты лавировали между столами с подносами, полными запотевших бокалов, а за столом географов начался тот самый этап разговора, когда маски чуть сползают, обнажая истинные мотивы присутствия в этой Башне. — А давайте еще по одной? — предложила Марина, сияя. — Егор, расскажи еще про Германию. Ты там бывал? Когда Марина спросила про Германию, Егор на секунду замер. У него не было загранпаспорта, а единственная виза, которую он видел — это наклейка на чемодане какого-то туриста в Калуге. Но признаться в этом сейчас означало разрушить только что возведенную готическую башню своего образа. «Ври, — приказал он себе. — Они всё равно не проверят. Для них Мюнхен — это просто точка на карте, а для тебя — это способ выжить». — Мюнхен... — он прищурился, словно вызывая в памяти кадры, которых там никогда не было. — Там готика не такая, как у нас. Она не давит. Она... приглашает. А соцсети свои я просто не веду. Не хочу показа. Он цитировал статью из National Geographic, прочитанную в поезде, но его голос дрожал от такой искренней тоски по несбывшемуся, что Марина не могла не поверить. Он страдал не по Мюнхену, а по тому Егору, который мог бы там быть — богатому, свободному и... настоящему, а не вешающего лапшу Его немецкое нутро, воспитанное на строгих бабушкиных поучениях и воскресных походах в скромный калужский приход, требовало чистоты. Но здесь, за столом, он подменял свою тихую веру «стилем», делая из неё модный аксессуар. Марина слушала его, затаив дыхание. Для неё, девочки из Углича, где православие было частью культуры, Егор казался инопланетянином. Она видела в нём не просто парня с о своей группы, а воплощение той «другой» Европы, о которой читала в книгах. Её искренность была обезоруживающей и опасной — она верила каждому его слову, и эта вера подпитывала его приукрашивание, делая её всё более густой и сладкой. — Порядок в пространстве, говоришь? — Марк усмехнулся, вертя в руках подставку под пиво. — Красиво стелешь, Рихтер. Но ты же понимаешь, что здесь, в МГУ, твой «порядок» столкнется с суровой нашей бюрократией, которой плевать на готику, если ты не посчитал рентабельность туркластера. Марк был типичным продуктом столичной системы: он не верил в смыслы, он верил в статус. Ему было важно не «быть», а «состоять». Он подначивал Егора, потому что чувствовал в нём конкурента — не в знаниях, а в способности производить впечатление. Катя же смотрела на Егора иначе. Она выпустила облако пара из своей электронной сигареты и прищурилась. — Стиль — это единственное, что оправдывает наше пребывание здесь, — бросила она, и в её голосе прорезалась усталая горечь. — Мой дядя всегда говорит — глупым... то есть не стильным — не место в МГУ. — О, золотые слова! — Марк хлопнул ладонью по столу, подзывая официанта. — Запишем для курсовой! Егор пил пиво, которое на вкус было как жидкое золото, и чувствовал, как в нем умирает учитель истории из Калуги и рождается этот новый, лощеный «немец». Синдром самозванца шептал: «Ты же ни разу не был в Мюнхене, ты же молишься втайне, чтобы никто не засмеял твой дешевый молитвослов». Но вслух он продолжал: — В Мюнхене есть такой собор... Мариенплац... — он описывал картинки из Википедии так, будто видел их вчера. Марина из Углича улыбалась, Катя цинично кивала, Марк считал будущие бонусы, а Максим ждал, когда Егор оступится. А сам Егор в этот момент остро, до боли, захотел оказаться в настоящем костеле, где не нужно ничего доказывать, где он — просто Егор, Turris eburnea, башня из слоновой кости, которая внутри пуста, но снаружи ослепительно бела. Он уже не просто приукрашивал. Он строил вокруг себя декорации, в которых ему самому предстояло жить. И эти декорации стоили ему последних пятисот рублей в кошельке и остатков той честности, с которой он когда-то мечтал учить детей истории в родной Калуге. Когда они вышли из кабака, Москва ослепила его огнями. Егор шёл к общежитию, чувствуя легкое хмельное головокружение и тяжесть в кармане, где стало на одну пятисотку меньше. Мысль о том, чтобы сейчас вернуться в душный блок, снова увидеть Кирилла или вдыхать запах старых обоев, казалась невыносимой. Хмель требовал пространства, а уязвленное самолюбие — масштаба. Он повернул в сторону смотровой площадки, чувствуя, как ночной воздух Воробьевых гор, более свежий и резкий, бьет в лицо. Когда он вышел к парапету, Москва ударила его под дых своей красотой. Это не была та Москва, которую он видел днем — суетливая, пыльная и злая. Ночная Москва была электрическим океаном. Прямо под ногами обрывался крутой склон, заросший темным, густым лесом, а за ним изгибалась Москва-река, похожая на ленту черного атласа, по которой скользили прогулочные теплоходы, рассыпая по воде дрожащие огни. На другом берегу раскинулось бесконечное, пульсирующее созвездие. Лужники сияли, как инопланетный корабль, готовый к взлёту. Вдалеке, в мареве огней, острыми кристаллами вонзались в небо небоскребы Сити — холодные, синевато-стальные, абсолютно равнодушные к человеку. Миллионы окон, миллионы жизней, миллионы чужих денег. Весь город светился золотом, янтарём и неоном, и этот свет отражался в низких облаках, создавая над столицей розовое, тревожное сияние. Егор достал сигарету. Огонек зажигалки на мгновение высветил его лицо — сосредоточенное, с горькой складкой у рта. — Сказка... — прошептал он, выпуская дым. Это была сказка, в которую его пустили постоять на пороге. Он смотрел на эту панораму и чувствовал себя одновременно великаном, под чьими ногами лежит империя, и насекомым, которое этот город может раздавить, даже не заметив. Пиво за пятьсот рублей всё еще шумело в голове, превращая страх в дерзость. «Я здесь. Я смотрю на вас сверху вниз», — думал он, обращаясь к невидимым москвичам там, внизу. Он вспомнил Соню в её пустом классе с рваными картами. Вспомнил отца, которая, наверное, сейчас спит под старым пледом в Калуге. И вспомнил Кирилла, который сейчас, скорее всего, меряет шагами свои восемь квадратных метров, вгрызаясь в графики. Здесь, на высоте, его двуличие достигло апогея. Он ненавидел этот город за его дороговизну, за холодность и за пафос. Но в то же время он до дрожи в коленях хотел стать его частью. Он хотел, чтобы этот золотой свет принадлежал ему. Не «по приколу», а по праву. Сигарета догорела. Егор щелчком отправил окурок в бездну, наблюдая, как маленькая красная точка летит вниз, к кронам деревьев, и гаснет, не долетев до земли. Он развернулся и пошел в сторону ГЗ. Огромное здание Университета за его спиной теперь не казалось ему тюрьмой — оно казалось стартовой площадкой. Тяжелой, мрачной, но единственной, с которой можно было дотянуться до этого электрического океана. *** Егор вернулся в ГЗ, когда коридоры уже погрузились в тот специфический ночной анабиоз, который бывает только в зданиях-гигантах. Лифт вёз его вверх с натужным стоном, и Егору казалось, что он поднимается не на восьмой этаж, а в саму утробу каменного идола. В блоке было темно. Дверь Кирилла была закрыта, из-под неё не пробивалось ни лучика — сосед-метроном уже спал, подчиняясь своему идеальному графику. Егор прокрался в свою комнату, не зажигая верхний свет. В нос ударил застоявшийся запах табачного дыма и пыльных обоев, который за неделю стал почти родным. Он не раздеваясь повалился на кровать, но сон не шёл. Хмель выветрился, оставив после себя лишь звон в ушах и сосущую пустоту в желудке. Егор поднялся, подошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. С высоты восьмого этажа Москва всё еще сияла, но отсюда, из защищенной цитадели МГУ, она казалась другой. Там, на смотровой, она была обещанием, а здесь, в рамке деревянного окна, она превратилась в красивую, но ядовитую открытку. «Вот она, — думал Егор, глядя на россыпь огней внизу. — Огромная, блестящая, манящая. Соня там, в Калуге, думает, что я покоряю олимп. Семья думает, что я учусь у великих. А я...» Он посмотрел на соседнюю башню ГЗ, уходящую ввысь. В ночной подсветке гранит казался мертвенно-бледным, почти костяным. — Башня, — прошептал он, пробуя слова на вкус. — Красиво. Элитарно... В голову лезли мысли, от которых он обычно бежал. О смысле всего этого маскарада. Он ведь действительно не хотел быть географом. Он не хотел впахивать как Кирилл. Он хотел быть значимым, не будучи полезным. Хотел казаться, не будучи. И вдруг ему стало по-настоящему страшно. Москва не была просто городом, она была огромной мельницей. Она уже начала его перемалывать: он уже потратил деньги на статусное пиво, он уже начал лгать самому себе, он уже превратился в тень, которая боится собственного соседа. «А что, если я не смогу? — Егор сжал кулаки. — Что, если через два года я выйду отсюда с этим дипломом, но абсолютно пустым внутри? Перемолотым в муку, которую этот город развеет по ветру, даже не чихнув?» Он посмотрел на статуэтку Девы Марии. В темноте её лик был неразличим, просто серый силуэт. — Ты же видишь, что я вру, — сказал он ей одними губами. — Ты видишь, что я трус и боюсь всего. Егор отошел от окна и залез под одеяло, не снимая брюк. Ему казалось, что стены комнаты сжимаются, а за окном Москва продолжает улыбаться своей неоновой улыбкой, увидев, как он совершил свою первую настоящую ошибку — приукрашивать о самом себе. Парень из Калуги хотел стать херром фон Рихтером в глазах одногруппников.... Но он не сразу уснул. Темнота комнаты, прошитая косым лучом уличного прожектора, казалась слишком плотной, осязаемой. Он снова сел на кровати, чувствуя, как ткань брюк неприятно тянет в поясе. Взгляд сам собой зацепился за бледный силуэт на комоде. Он протянул руку и взял статуэтку. Холодный фаянс обжег пальцы. — Ты же видишь, что я вру, — прошептал он вновь, и его голос, сухой и ломкий, растворился в высоких углах сталинского потолка. — Видишь, что я трус. И что гордость моя — это просто страх, вывернутый наизнанку.... Ему вдруг отчаянно захотелось очиститься, смыть с себя этот липкий налёт московского вранья, запах пятисотрублевого пива и фальшивый смех, которым он сегодня поддакивал Кате. Егор опустился на колени прямо на жесткий, скрипучий паркет. Ноги заныли, но эта боль была ему нужна. Он закрыл глаза и начал шептать слова Лоретанской литании. Его губы двигались быстро, привычно, выстукивая ритм, знакомый с детства, когда бабушка-немка водила его в маленький калужский приход. — Святая Мария, молись о нас... Святая Матерь Божья, молись о нас... Голос окреп, обретая ту странную, надрывную искренность, на которую Егор был способен только в одиночестве. Он перечислял титулы Девы, и каждый из них резонировал с его нынешним положением, с его странным заточением в этом каменном исполине. — Зерцало справедливости... Престол мудрости... Башня из слоновой кости, молись о нас... Слова повисли в воздухе. Он сам был в башне. Он просил защиты у Башни, находясь внутри другой, рукотворной башни. Башни главного здания Московского государственного университета. — Молись о нас, — повторил он тише. Егор прижал холодную фигурку ко лбу. Ему показалось на миг, что Мария всё понимает: и его списанные тесты, и его зависть к Кириллу, и его страх перед Москвой, и причины вранья. Но легче не стало. Стало противно от того, что он, простой парень из Калуги, наврал с три короба на пьяную голову. Он аккуратно вернул статуэтку на комод, стараясь не задеть треснувшее стекло, и залез под одеяло. Стены комнаты всё так же сжимались, а за окном Москва продолжала свою неоновую охоту, но теперь в его голове, как навязчивое эхо, пульсировало: «Башня из слоновой кости...» Он заснул, и ему снилось, что стены ГЗ МГУ становятся прозрачными и хрупкими, как тонкий фарфор, и он, Егор, стоит в каком-то кабинете на верху башни, а снизу — огромная Москва. *** Субботнее утро не наступило — оно обрушилось. Егор проснулся от того, что в дверь его комнаты не просто постучали, а методично, с расстановкой забарабанили костяшками пальцев. Звук отдавался в затылке тупой похмельной болью. В комнате было душно, пахло вчерашним табаком и каким-то застарелым унынием. — Рихтер, подъём! — голос Кирилла за дверью звучал бодро и невыносимо звонко. — Десять утра. График не ждет. Егор застонал, уткнувшись лицом в подушку. Он всё еще был в брюках, которые за ночь безнадежно измялись. Перед глазами всплыли огни Воробьёвых гор и лик Марии, но магия ночной литании испарилась, оставив после себя лишь сухость во рту и привкус поражения. Он встал, пошатываясь, и открыл дверь. Кирилл уже стоял в общем коридорчике, вооруженный шваброй и ведром с мутноватой мыльной водой. На нём была старая растянутая майка, обнажавшая жилистые плечи. Как понял Егор, Кирилл носил линзы — уж больно искусственным был взгляд... — Мы договаривались, — Кирилл кивнул на ведро. — Суббота — день генеральной. Твоя очередь драить санузел. Я беру на себя коридор блока и вынос крупногабаритного хлама. Егор привалился к косяку, щурясь от яркого света единственной лампочки в коридоре. — Слушай, Кирилл... давай через час. У меня голова раскалывается. Кирилл остановился и медленно перевел взгляд на Егора. Он окинул его фигуру — помятую футболку, мешки под глазами, дрожащие пальцы — с таким выражением, будто препарировал лягушку. — Голова болит? — Кирилл усмехнулся, и в этой усмешке было всё его превосходство «человека системы». — Пятничное пиво, — сказал он, будто почуяв запах, — выходит боком? По тебе видно, что ночь у тебя была весёлая. Москва — город дорогой, Егор. Она берет налоги не только деньгами, но и здоровьем. — Перестань, — огрызнулся Егор, пытаясь вернуть себе остатки достоинства. — Я просто устал. — Здесь все устали, — отрезал Кирилл, и его голос мгновенно утратил остатки иронии. — Но в этом блоке чистота поддерживается не по самочувствию, а по расписанию. Либо ты сейчас берешь тряпку и идешь смывать свой похмельный синдром в унитазе, либо мы возвращаемся к вопросу о полке в моем холодильнике. Егор почувствовал, как к горлу подступает ярость, смешанная с тошнотой. Ему хотелось закричать, что он... Но он посмотрел в стальные глаза Кирилла и понял: здесь, в этих восьми метрах, его «пятёрка» у Милкина и его «высокое происхождение» не значат ничего. Здесь правит тот, у кого в руках швабра и кого зовут Кирилл Лавров. — Понял я, — буркнул Егор, отпихивая ногой ведро. — Сейчас умоюсь и выйду. — Пять минут, — Кирилл развернулся и начал яростно возить тряпкой по линолеуму. — И не забудь протереть пыль на плинтусах. МГУ не любит грязнуль. Егор заперся в ванной. Зеркало над раковиной встретило его лицом чужака: бледный, с красными глазами, в несвежей одежде. Он включил холодную воду и долго держал под ней руки, глядя, как ржавчина вымывается из старых труб. Вчера он чувствовал себя принцем на вершине мира. Сегодня он был «немецким» батраком под надзором пермского надзирателя. И самое ужасное было в том, что, намыливая тряпку, Егор ловил себя на мысли: Кирилл прав. Москва действительно начала брать с него налоги. И это было только начало. Он вышел в коридор, взял швабру и, низко опустив голову, начал мыть пол. Мимо него прошёл Кирилл с мешком мусора, даже не взглянув в его сторону. Противостояние продолжалось, но в этом раунде реальность нокаутировала мечту в первом же раунде.