Глава III. Учёба

Первый понедельник сентября принёс с собой не торжественность, а серую московскую суету. Воздух в районе Воробьёвых гор казался Егору тяжелым, липким от взвеси дорожной пыли и выхлопных газов — совсем не тот прозрачный, речной воздух окских сосен, к которому он привык в Калуге. Голова поднывала, глаза за стёклами очков чесались от непривычной сухости. «Акклиматизация», — оправдывал он свою вялость, поднимаясь по бесконечным лестницам факультета. Первые пары преподнесли сюрприз. Егор, настроившийся на интеллектуальный штурм и «высшую лигу», сидел, подперев щёку рукой, и слушал монотонное чтение лекции. Преподаватель, почтенный дедок, Валентин Павлович Крачковский, завкафедрой туризма, кажется, читал по тем же конспектам, что и профессора в его провинциальном вузе, только медленнее и с меньшим энтузиазмом. Он был мужчиной зрелого возраста с короткими, седеющими, всклокоченными волосами и легкой щетиной на лице. Его волевое лицо изрезано глубокими мимическими морщинами на лбу и вокруг глаз. Странное чувство зашевелилось в душе Егора. Он оглядывал однокурсников — они старательно записывали, а он ловил себя на мысли, что уже знает эти определения из своего бакалавриата по туризму. «И это — МГУ? — думал он, чувствуя, как внутри просыпается его привычное высокомерие, защитная реакция на страх. — Я-то думал, здесь откровения, а здесь… скука. Получается, я чуть ли не умнее их всех?» Этот вывод приятно льстил его самолюбию, хотя где-то на периферии сознания мелькала мысль, что он просто ещё не докопался до сути. Но сейчас было проще списать всё на «низкое качество» лекции и пыльный московский смог. На перерыве он вышел на одну из боковых балюстрад в вместе с Катей. Естественно, покурить. Катя была воплощением того, что называют «московским лоском». Ей было чуть за тридцать, но выглядела она безупречно: дорогая одежда свободного кроя, ухоженные руки, тяжелые золотые украшения, которые не выглядели вульгарно, большие солнечные очки. В ней чувствовалась порода и спокойная уверенность человека, которому не нужно ничего доказывать. Она изящно достала тонкую сигарету и щелкнула зажигалкой. — Туризм — это очень крутая тема, — произнесла она, выпуская дым в сторону Воробьёвых гор. — Ты тоже это чувствуешь, Егор? Этот академический драйв? — Есть немного, — осторожно ответил он, затягиваясь. — Я думал, тут будет… динамичнее. — Я до этого ВГИК окончила, — Катя усмехнулась, глядя куда-то вдаль. — Творческая среда, нервы, вечный хаос. Решила, что нужно что-то твёрдое под ногами. Диплом МГУ — это хороший фасад. Пусть будет в коллекции. Да и факультет географический — звучит романтично, правда? Туризм, просторы… Хотя пока это больше похоже на инвентаризацию старого склада. Егор оживился. Обсуждать туризм он мог — это была его территория, хоть и жутко нелюбимая. Егор окончил Калужский государственный университет имени Циолковского по направлению туризм. Его очень мучило то, что он в своё время не прошёл на историческое педагогическое образование, но у него была тяга ещё и к географии, а в туризме соединялись и одно, и другое. Они заговорили о маршрутах, об интересных местах в России и о том, как превратить скучную поездку в интересное путешествие. Катя слушала его внимательно, и Егору впервые за долгое время стало легко. Он расслабился, перестал сутулиться. Рядом с этой богатой, красивой женщиной он чувствовал себя не «самозванцем из Калуги», а интересным собеседником, почти равным. *** После пар они всей группой отправились в столовую — огромный зал с высокими сводами, где пахло подгоревшей кашей и компотом. Это был настоящий муравейник. Егор шёл рядом с Марком и Катей, стараясь держаться в центре группы. Ему до боли хотелось сблизиться с ними, стать «своим» в этой маленькой элите. Они сели за длинный стол. Марк увлеченно рассказывал о планах старостата, Пётр из Крыма и Марина из Углича переглядывались, явно чувствуя себя немного не в своей тарелке — прямо как Егор. — Слушайте, — Марк обвел всех взглядом, — надо в пятницу куда-нибудь выбраться. Посидим, отметим поступление по-человечески. — Поддерживаю, — Катя элегантно ковыряла вилкой салат, — Егор, ты как? Егор чуть не подавился супом. Значит, они уже общаются? — Я только «за», — быстро ответил он, нацепив маску дружелюбия. Он смотрел на своих новых товарищей и чувствовал странную смесь радости и тревоги. С одной стороны — вот он, социальный лифт, вот они, интересные люди. С другой — он понимал, что каждый разговор с ними — это прогулка по минному полю. Один неверный шаг, одно упоминание о том, как он на самом деле сдал экзамены, и этот хрупкий мир «равенства» рассыплется. В углу столовой он вдруг заметил Кирилла. Тот сидел один, уткнувшись в какую-то толстую книгу, и методично ел, не поднимая головы. Он выглядел как чужеродный элемент в этом празднике первокурсников — холодный, обособленный, знающий что-то, чего не знали они. Егор быстро отвел взгляд. Ему не хотелось, чтобы Кирилл испортил этот момент его псевдотриумфального вхождения в группу. После пар, снова дойдя до обычного магазина, Егор вернулся в общежитие. Вечером в блоке установилось странное, звенящее затишье. Егор уже собирался ложиться, когда в дверь коротко постучали. На пороге комнатушки стоял Кирилл. В руках он держал пачку чая. — Слушай, Егор, — голос Кирилла был ровным, лишённым вчерашней открытой агрессии. — Нам тут год сосуществовать. Заходи ко мне, чай попьем, обсудим быт. Егор удивился, но кивнул. Ему льстило, что этот «чёрный принц» первым пошел на контакт. Комната Кирилла была зеркальным отражением комнаты Егора, но обставлена иначе: идеальный порядок, стеллажи забиты картами и распечатками, на столе — мощный ноутбук. Кирилл возился с чайником, и Егор невольно засмотрелся на него. У соседа был странный, почти пугающий взгляд — пристальный, немигающий. Только сейчас Егор заметил легкий блеск линз, которые делали его глаза жесткими, как у хищной птицы. Взгляд Егора скользнул по полке над столом и замер. Там, среди атласов и циркулей, стояла точно такая же статуэтка Девы Марии, как у него. Те же смиренно сложенные руки, та же лазурная накидка. — О, ты тоже… — начал было Егор, указывая на фигурку. Кирилл проследил за его жестом, и его губы тронула циничная усмешка. — Это? Подарок от бабушки из Перми. Стоит как напоминание о том, что даже высшие силы здесь бессильны, если ты сам не шевелишься. Он разлил чай по кружкам и сел напротив, выпрямив спину. В его движениях было что-то от заключенного, который привык метить территорию. — Раз уж мы в одной лодке, давай сразу к правилам. Холодильник — мой, но я выделю тебе нижнюю полку, если будешь держать её в идеальной чистоте. Уборка блока — по субботам, строго. Мусор выносим по очереди каждый день. Здесь, Егор, МГУ только снаружи красивая. Внутри — либо ты грызёшь гранит, либо крысы грызут тебя. Третьего не дано. Кирилл сделал глоток, не сводя с Егора своего «линзованного» взгляда. — Так зачем, говоришь, ты сюда приехал? Географический факультет МГУ — это тебе не экскурсии по замкам водить. Тут впахивать надо. Я три года в школе жил в библиотеках, чтобы на этот бюджет попасть. Егор откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри просыпается желание уколоть соседа своим мнимым везением. — Ну, я не так фанатичен, — Егор улыбнулся своей самой кроткой, «домашней» улыбкой. — Если честно, я вообще же по приколу подал. Просто чтобы из Калуги уехать. Прошёл — и ладно. Посмотрим, как пойдёт. На мгновение в комнате стало очень тихо. Егор заметил, как желваки на лице Кирилла натянулись, а пальцы, сжимающие кружку, побелели. В глазах соседа вспыхнула скрытая, тёмная ярость человека, который купил билет ценой крови, и увидел рядом того, кто проскочил без очереди по счастливой случайности. Но Кирилл лишь медленно выдохнул. — По приколу… — повторил он с ледяным высокомерием. — Что ж, посмотрим, как долго твой «прикол» продержится против здешних порядков… — Конечно, конечно, я всё понимаю, — закивал Егор, принимая вид благодарного ученика. — Спасибо за чай, Кирилл. Ты очень выручаешь советами. Когда Егор вернулся в свою комнату и закрыл дверь, его лицо мгновенно изменилось. Любезность сползла, как дешевая маска. «Индюк пермский, — подумал он, швыряя подушку в угол. — Впахивал он… Сидит в своей конуре и думает, что он выше всех, потому что знает график выноса мусора. Ничего, такие, как ты, первыми ломаются, когда понимают, что жизнь — это не только учебники». *** Учёба в МГУ быстро превратилась в странный вязкий ритуал. Пары по специализации казались Егору парадоксальными: с одной стороны, он слушал лекции и думал: «Боже, какая банальность, я читал об этом на первом курсе в Калуге». С другой — когда дело доходило до практических заданий по экономическим моделям, он понимал, что за его апломбом зияет пустота. Он будто ехал на велосипеде, у которого постоянно соскакивала цепь: он то крутил педали быстрее всех, то оставался на месте. На переменах он неизменно оказывался во внутреннем дворе с Катей. Она курила свои тонкие сигареты, щурясь на солнце, и её высокомерие теперь не казалось Егору защитой — он видел в нем естественное состояние человека, рожденного в достатке. Катя смотрела на университет как на декорацию к своей жизни. Для Егора же университет был всем, он только и умел, что учиться С Кириллом же воцарился враждебный нейтралитет. За всю неделю они перебросились едва ли парой фраз. Егор сознательно избегал его: сосед пугал его своей холодностью. Этот «тюремный» порядок в блоке — всё это напоминало Егору о том, что он самозванец. Кирилл был живым укором, свидетельством того, что в этом здании нужно пахать, а Егор хотел просто казаться. Каждый раз, видя спину Кирилла, склоненную над ноутбуком, Егор чувствовал укол стыда, который тут же маскировал напускным безразличием. В свободное время Егор бежал из ГЗ. Ему нужно было почувствовать масштаб города, чтобы оправдать свой побег. Он бродил по Москве, как иностранец. Его завораживали вывески на Кузнецком Мосту — витрины бутиков, где одна сумка стоила больше, чем весь его дом. Он заходил в православные храмы, прячась в прохладном полумраке и запахе ладана от московского зноя. Его католичество здесь, среди золотых куполов, казалось ему еще более интимным, «немецким» секретом. Он доезжал до Красной площади, замирал у ГУМа и слушал бой курантов, задрав голову. В эти моменты он чувствовал: «Я здесь. Я в центре империи». Однажды, остановившись у Храма Христа Спасителя, он долго смотрел на его беломраморную мощь. «Хочу туда, — подумал он, — хочу зайти, почувствовать этот объем… Но не сегодня. Я еще не готов. Я еще слишком калужский для этого золота». *** В один из дней на первой учебной неделе, вечером, выйдя из метро «Университет», Егор остановился у парапета, чтобы выкурить последнюю на сегодня сигарету перед возвращением в «цитадель». В кармане завибрировал телефон. Звонила сестра. Он нажал на кнопку, и в ухо ворвался шум калужской улицы — звук проезжающего ПАЗика, который он узнал бы из тысячи. — Привет, Егор, — голос Сони был уставшим, но теплым. — Ну как ты там? Живой в своей высотке? Он мысленно увидел её, свою сестру-двойняшку. Они не были близнецами, Софья была девушкой с длинными, прямыми светло-русыми волосами, в то время, как у Егора — тёмные. У неё мягкий овал лица и аккуратные, но крупные светло-карие глаза. Егор закрыл глаза, прислонившись спиной к холодному камню вестибюля. С ней, и только с ней, его «московский» фасад мгновенно осыпался. — Живой, Сонь… Если это можно так назвать. Тут всё… огромное. Слишком огромное. — Тебя уже отчислили за то, что ты не знаешь разницы между меридианом и параллелью? — пошутила она, но в голосе слышалась тревога. — Почти, — Егор горько усмехнулся. — Знаешь, тут пары какие-то странные. Преподы говорят о высоких материях, а я сижу и думаю: «Господи, что я здесь делаю?». Мне кажется, я самый тупой в этой группе. Или, наоборот, самый хитрый. Хотя, одно другому не мешает. — А сосед? Тот, с холодильником? — Сосед — маньяк, Сонь. У него взгляд как у следователя на допросе. И у него тоже Дева Мария на полке. Представляешь? Мы с ним как два отражения в кривом зеркале. Только он — «правильное», а я… ну, ты знаешь. — Егор, перестань, — мягко перебила она. — Ты же сам этого хотел. Шпиль, МГУ, Москва… — Хотел, — Егор затянулся, глядя, как мимо проходят смеющиеся студенты. — А теперь стою у метро, смотрю на это всё и хочу к тебе. Хочу в «Пятёрочку» нашу, хочу на набережную Оки. Тут дышать нечем, Сонь. Пыль одна. И люди… они как будто из пластика сделаны. Кроме соседа. Тот из стали. — Ты только не сорвись, ладно? — Соня помолчала. — Бабушка Марта наша всем рассказала, что ты в МГУ. Теперь назад нельзя. Ты теперь наша «гордость». Егор поморщился, как от зубной боли. Это «назад нельзя» давило сильнее, чем все гранитные плиты университета. — Постараюсь. Завтра семинар по геоурбанистике, буду опять делать вид, что я великий учёный. Егор прижал телефон плотнее к уху, стараясь заглушить шум проспекта. В этом признании — в том, что он чувствует себя самозванцем — была их общая с Соней тайна. Они были двойняшками, двумя половинками одного целого, выросшими в одной калужской хрущёвке, но теперь их разбросало по разным мирам. — А ты сама как? — спросил он, и его голос заметно смягчился. — Как там в восьмой школе? География еще не довела тебя до цугундера? На том конце провода послышался тяжелый вздох, а затем слабый смешок. — Ой, Егор… Ты не представляешь. Вчера был первый педагогический совет. Я сидела среди этих женщин в трикотажных кофтах и чувствовала себя школьницей, которую забыли выпустить после выпускного. У меня седьмые классы — они неуправляемые. Смотрят на меня, как на инопланетянку. Один мальчик спросил, а зачем нужна география, у меня в телефоне гугл-мапс. Я на секунду зависла: то ли плакать, то ли ставить «пятёрку» за применение. — Поставила «пятёрку»? — Егор невольно улыбнулся. — Конечно, сразу десять. Я же добрая душа, не то что ты, циник. Учебники старые, карты рваные… Но знаешь, когда я захожу в класс, там пахнет мелом и мокрой тряпкой. И это так… понятно. Это мой масштаб, Егор. А ты там, в своей башне, смотри, не задохнись от собственной важности. — Я стараюсь, Сонь. Но тут важность — это единственный способ выжить. Если я расслаблюсь, меня просто не заметят, наступят и пойдут дальше. Тут все такие… отполированные. — Не ври себе, — тихо сказала Соня. — Ты всегда был лучше, чем хотел казаться. Ладно, беги, «москвич». Папа передавал, чтобы ты не забывал менять носки и не ел только одну лапшу. — Слушаюсь, meine geliebte Frau, — Егор нажал отбой. Он еще пару минут стоял у выхода из метро, глядя на поток людей. Соня в Калуге была настоящей. Она мерила жизнь мелом и детскими вопросами. А он здесь, в Москве, мерил жизнь количеством выкуренных сигарет. Ему вдруг стало невыносимо стыдно за свою ложь, за этот синий студенческий и за то, что он бросил её там, в пыльных коридорах восьмой школы, одну отдуваться за их общее взросление. Но стыд быстро сменился привычным холодком: «Назад нельзя. Она справится. А я должен стать кем-то». Он убрал телефон. Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Егор посмотрел на шпиль МГУ, сияющий в темноте. Внутри него боролись два желания: бежать на вокзал или вернуться в свою синюю комнату и доказать «стальному» Кириллу, что «приколы» могут длиться вечно. *** Семинар по «Теоретическим основам туризма» проходил в одной из тех аудиторий ГЗ, где время, казалось, застыло в пятидесятых: тяжелые дубовые столы, запах старой бумаги и огромные окна, в которых отражалось бесконечное московское небо. За кафедрой восседал завкафедрой Крачковский — человек-монолит с холёным лицом и взглядом, в котором читалось искреннее убеждение, что мир делится на географов МГУ и антропоморфный мусор. — Ну что же, коллеги, — Крачковский медленно перелистнул список группы. — Кто у нас рискнет концептуализировать понятие «туристической дестинации» в рамках системного подхода? Так-с… Рихтер? Вы у нас, кажется, из Калуги? С дипломом по Беларуси? Весьма… экзотично. Прошу. Егор поднялся. Внутри всё сжалось, но привычная маска «умного мальчика» сама собой натянулась на лицо. Он поправил очки и вышел к доске. Он начал говорить. Сначала осторожно, прощупывая почву. Он использовал весь свой калужский арсенал: витиеватые фразы, отсылки к классикам, которые он когда-то листал по диагонали, и ту долю уверенности, которая в провинции сходила за глубокие знания. — Если рассматривать дестинацию не просто как географический объект, а как сложную аттрактивную систему в контексте рекреационного освоения… — Егор плавно вел рукой, будто рисовал в воздухе невидимые графики. Крачковский слушал, подперев подбородок ладонью. На его лице не дрогнул ни один мускул. Когда Егор замолчал, ожидая если не аплодисментов, то хотя бы кивка, завкафедрой сухо произнес: — Многословно, Рихтер. Очень многословно и… пусто. Вы пытаетесь заболтать методологическую дыру в вашем докладе обилием эпитетов. Это не филфак. Дайте мне жесткую структуру, а не ваши рефлексии о «духе места». Садитесь. Удовлетворительно. Только за смелость. Егор шел к парте, чувствуя, что он сделал что-то неправильное. Завистливые взгляды москвичей, на которые он рассчитывал, сменились либо безразличием, либо скрытыми смешками. Его «интеллектуальное превосходство» разбилось о холодный профессионализм МГУ. Совсем по-другому ощущались пары по картографии. Их вел Милкин — молодой аспирант, вечно взлохмаченный, в растянутом свитере и с горящими глазами. Он не требовал пафоса, он требовал точности. — Ребят, карта — это не картинка, это язык, — говорил Милкин, быстро чертя на доске проекции. — Если вы ошиблись в масштабе, вы соврали всему миру. Егор с удивлением обнаружил, что здесь его калужская база — та самая «чёрная работа», которую он лениво делал четыре года — внезапно пригодилась. Пока Марк и Катя путались в расчетах искажений, Егор молча и методично чертил сетку. В картографии негде было врать. Здесь либо линия сошлась, либо нет. Милкин прошел мимо его стола, заглянул в чертеж и коротко бросил: — Хороший глаз, Рихтер. Аккуратно. Эти два слова значили для Егора больше, чем всё «удовлетворительно» Крачковского. В этом было что-то настоящее, лишенное двуличия. *** Вернувшись в общагу, Егор застал дверь в комнату Кирилла открытой. Тот сидел на полу среди разложенных карт — видимо, готовился к какому-то семинару. — Ну что, вынес пару? Как Крачковский? Размотал тебя? — спросил Кирилл, не поднимая головы. — Откуда ты… — Егор осекся. — Да, сказал, что я многословный. — Он не любит провинциальную манеру «петь» на семинарах, — Кирилл наконец посмотрел на него. Его глаза в тусклом свете лампы казались почти прозрачными, обнажая усталый, какой-то неприкаянный взгляд. — Здесь ценят мясо, а не гарнир. Ты, видимо, привык выезжать на обаянии. Но в ГЗ стены из гранита, их не обаяешь. Егор хотел было огрызнуться, но решил промолчать. — Иди спать, «приколист», — бросил он, и его голос снова стал стальным. — Завтра Милкин будет проверять ваши проекции. Если накосячишь там — он тебя не помилует, несмотря на «хороший глаз». Егор зашел к себе. Двуличие снова взяло верх: снаружи он выглядел покорным, но внутри уже росло желание завтра на картографии сделать всё идеально — не ради науки, а чтобы показать этому пермскому выскочке, что «калужские» тоже умеют держать карандаш. Он плотно прикрыл дверь в свою комнату и сразу потянулся к пачке. Датчики дыма в ГЗ — вещь неработающая. Он приоткрыл тяжелую деревянную створку окна, впуская в комнату шум ночной Москвы, и выдохнул струю дыма в сторону подсвеченного силуэта башенок. Слова Кирилла про Крачковского не выходили из головы. «Откуда он знает? — Егор нервно стряхнул пепел в пустую банку из-под консервов. — Мы даже на разных кафедрах. Он что, за дверью стоял? Или у них тут своя сеть осведомителей?» Мысль о том, что Кирилл не просто сосед, а некий негласный наблюдатель, заставила Егора поежиться. Этот пермский выскочка с его картами и «железным» графиком уборки начинал казаться Егору частью самой Башни. Будто ГЗ выделило ему личного надзирателя, чтобы тот фиксировал каждую трещину в его фальшивом фасаде. «Следит он за мной, что ли? — Егор зло затушил окурок. — Вынюхивает. Ждет, когда я споткнусь, чтобы потом с этой своей ухмылочкой сказать, что я же говорил». Чувство того, что его личное пространство проницаемо, как старое сито, вызывало тошноту. Егор взял полотенце и вышел в коридор блока. Из-под двери Кирилла всё еще пробивался тонкий луч света, слышалось мерное шуршание бумаги. В душевой было сыро и пахло застоявшейся водой. Струи дешевого казённого душа били по плечам, смывая дневную пыль и запах табака, но не смывая липкое ощущение чужого взгляда. Егор смотрел, как вода уходит в ржавый слив, и думал о том, что завтра на картографии он должен быть безупречен. Вернувшись, он быстро юркнул в кровать. Скрип пружин показался ему оглушительным в ночной тишине. «Ничего, — засыпая, думал он, — завтра я начерчу эту сетку так, что Милкин обалдеет. А Кирилл… пусть подавится своей географией России». Егор закрыл глаза. За окном в темноте горел шпиль, холодный и равнодушный к маленьким драмам, разыгрывающимся в его бесконечных недрах. Он заснул тяжелым сном человека, который даже во сне продолжает играть роль