Глава VIII. Иов

В последний день сентября 2018 года золотая пыль московской осени окончательно смешалась с грязью под ногами, а восторг перед величием МГУ сменился глухим, давящим раздражением. Егор шел по бесконечному переходу из корпуса «В» в корпус «А», и каждый шаг по гулкому мрамору отдавался в голове навязчивой мыслью: «Это не университет. Это склеп. Почему дома я хотел сюда, а тут хочу домой? Почему я такой?». Главное здание теперь виделось ему не просто храмом знаний, а огромной Башней из слоновой кости, возвышающейся над реальной жизнью. Здесь, за полутораметровыми стенами, время застыло в пятидесятых годах прошлого века, и люди, обитавшие на верхних этажах, казались Егору тенями, забальзамированными в собственном высокомерии. Семинар по «Теоретическим основам рекреационной географии» вёл профессор Аркадий Львович, человек, чье лицо напоминало застывшую маску античного божества, смертельно уставшего от общения с простыми смертными. Он не входил в аудиторию — он являлся в неё, неся впереди себя запах дорогого табака и ауру абсолютной недосягаемости. — Послушайте, Рихтер, — Аркадий Львович приподнял бровь, глядя на доклад Егора так, словно обнаружил на своем столе несвежую рыбу. — Ваше стремление приплести сюда «практическую применимость в регионах» выглядит… мило. Но мы здесь занимаемся высокой наукой. Мы строим концептуальные модели пространственного взаимодействия. Ваши попытки свести всё к «бюджету Калужской области» — это уровень техникума, а не Московского университета. Егор сжал края бумажного листа. Он видел, как за окном, далеко внизу, по Университетскому проспекту ползут реальные машины, как люди спешат на работу, как живет огромный, потный, настоящий город. Но здесь, на двадцать втором этаже, это никого не волновало. — Но Аркадий Львович, — Егор старался, чтобы голос не дрожал, — если модель нельзя применить к жизни, если она не учитывает, что у людей в провинции нет денег на ваши «кластеры», то зачем она нужна? Профессор посмотрел на него со смесью жалости и брезгливости. — Наука не «нужна» в вашем плебейском понимании, Рихтер. Наука — это самоценный логос. Мы здесь кристаллизуем истину. А то, что ваша истина не совпадает с реальностью вашей… как вы сказали? Калуги? Что ж, тем хуже для реальности. В этом мире всё было пропитано этим духом. Преподаватели жили в своем герметичном вакууме, обмениваясь цитатами из монографий тридцатилетней давности. Они знали всё о тектонических сдвигах и деривации смыслов, но не имели понятия, сколько стоит литр молока в магазине на первом этаже их собственного дома. *** — Они же сумасшедшие, — прошептал Егор, прислонив руку к голове. — Они сидят в этой Башне, смотрят на людей сверху вниз и думают, что если они назовут нищету «отрицательным социально-экономическим вектором», то она перестанет быть нищетой. В этот вечер «блеск» ГЗ окончательно потускнел. Егор шел мимо массивных колонн, мимо бронзовых люстр, и они больше не казались ему красивыми. Это была декорация для грандиозного обмана. Ему стало душно. Москва казалась ему теперь не городом возможностей, а гигантским механизмом по переработке живых людей в сухие архивные справки. Внутренний дворик ГЗ в конце сентября превратился в колодец, на дно которого почти не проникало закатное солнце. Егор сидел и курил на почерневшей от сырости скамье, спрятав подбородок в воротник чёрной дутой жилетки. Перед ним, на потрескавшемся асфальте, лежала груша, теперь уже окончательно сгнившая и забытая скворцами. Сверху на него давили тонны камня. Стены главного здания уходили в серое небо, сужаясь к шпилю, и Егору казалось, что это не здание, а гигантский палец, прижавший его к земле, как того таракана в комнате. Одиночество накрыло его не внезапно, а методично, слой за слоем. Сначала это было одиночество среди чужих — когда он врал про Мюнхен. Теперь это было одиночество среди «своих» — когда он сказал правду. Он понял, что честность не сделала его частью стаи. Пётр и Марина пожалели его, как подбитую птицу, но их мир всё равно оставался за закрытой дверью, куда у Егора не было ключа. Он для них же всего лишь студент, с которым они учатся без году неделя. Он думал о Глебе и Даниле. Там, у Оки, он был для них «слишком умным», «заучкой», «москвичом». Они отторгли его, как инородное тело, которое больше не вписывается в ленивый ритм провинциального застоя. — Никто, — прошептал Егор, глядя, как изо рта вырывается легкий пар. — Вообще никто. Ему казалось, что он завис в безвоздушном пространстве. Соня любила его, но она не видела Аркадия Львовича и Крачковского с его ледяным презрением. Семья гордилась им, но они не знала, каково это — чувствовать себя нищим на мраморной лестнице. Кирилл… Кирилл был единственным, кто видел его без прикрас, но между ними стояла такая стена сухого прагматизма, что об неё можно было в кровь разбить кулаки. Егор чувствовал себя так, будто он говорит на языке, который все понимают, но никто не хочет на нем отвечать. Его вера казалась здесь музейным экспонатом, его искренность — слабостью, его происхождение — клеймом. «Я — ошибка в расчетах этого здания, — думал он. — Я тот самый коэффициент, который Крачковский велит вычеркнуть ради стройности модели». Вокруг сновали студенты. Кто-то смеялся, кто-то спорил о зачётах, кто-то спешил на свидание. Жизнь в ГЗ кипела, подчиняясь своим невидимым законам, и Егор со своим «внутренним надломом» был в этом механизме лишним винтиком. Ему вдруг стало страшно, что это состояние — навсегда. Что можно прожить здесь два года, получить диплом, а потом выйти в мир, так и не встретив человека, который посмотрит на него и скажет: «Я вижу тебя, Егор. Не Рихтера, не немца, не магистранта. А тебя». Он поднял глаза на окна своего этажа. Там, в одной из сотен одинаковых ячеек, стояла его Дева Мария. Он вспомнил, как плакал над колбасой, и ему стало тошно от собственной жалости к себе. Москва не верит слезам, но она, кажется, не верит и правде. Ей нужно было что-то другое. А Егор сидел в каменном колодце и ждал знака, понимая, что единственный человек, который может его понять — это он сам, но этот «сам» сейчас казался ему самым чужим и непонятным существом во всей вселенной. Докурив и бросив тлеющий бычок, он зашёл в общежитие, доехал на лифте до своего восьмого этажа и прошёл комнату и посмотрел на Деву Марию. Даже она теперь казалась ему частью этого заговора — такой же фарфоровой, холодной и бесконечно далекой от того, как у него зудело в груди от несправедливости. Егор понял: он ненавидит это место. Он ненавидит этот шпиль, который, как игла, протыкает небо, пытаясь достать до Бога, в то время как под ногами у них — гнилой линолеум и тараканы. Это была война двух миров, и Егор чувствовал, что его маленький, честный мир Калуги начинает медленно тонуть в этом океане академического снобизма. Войдя в блок, Егор щёлкнул выключателем. Свет в коридоре блока моргнул и окончательно погас, погрузив узкое пространство между душем и туалетом в вязкую, пыльную тьму. Егор чертыхнулся про себя. Кирилла не было — он, как обычно, пропадал где-то в недрах библиотеки или на кафедре, выверяя свои бесконечные координаты. Егор вернулся в комнату, достал из тумбочки запасную лампочку, прихватил тяжелый дубовый стул и вышел в коридор. Взобравшись на стул, он оказался лицом к лицу с массивной лепниной — остатком былой сталинской роскоши, который здесь, в бытовой части, выглядел нелепо. На широком, выступающем крае лепнины, густо покрытом многолетней серой пылью, что-то белело. Сначала он подумал, что это просто строительный мусор, но любопытство взяло верх. Он протянул руку и пальцами нащупал клочок бумаги. Сложив его вдвое, Егор сунул записку в карман домашних штанов, быстро вкрутил лампочку и спрыгнул на пол. Свет вспыхнул, мертвенно-белый, обнажая облезлые стены и плесень. Запершись в своей комнате, Егор сел за стол. Он аккуратно развернул пожелтевший, вырванный из тетради в клетку листок. Почерк был неровным, буквы то бежали вверх, то обрывались вниз, словно рука писавшего дрожала от невыносимого внутреннего холода. «Боже, я не хочу больше жить. Система перемолола меня…» Егор читал, и с каждым словом по его спине пробегал озноб. «…Нет больше того Кирилла, который был, есть жуткая пародия. Я ненавижу это место, я ненавижу МГУ, я ненавижу свою жизнь. Будь проклят день, когда я родился! Почему не погиб я при родах и не умер сразу же после рождения? Я лежал бы сейчас в мире, спал бы себе спокойно. Зачем жизнь — тому, чья душа скорбит…» Слова, почти дословно повторявшие Книгу Иова, перемежались с личной, кровоточащей ненавистью. «…Нет мне ни мира, ни покоя. Нет мне отдыха, настала смута. Если Ты есть, зачем ты заставил меня страдать? Я ухожу, прощайте». Внизу стояла дата: 30 сентября 2013 года. И подпись: Кирилл. Сердце Егора забилось где-то в самом горле. пять лет назад. Ровно пять лет. Если Кирилл сейчас учится в магистратуре на втором курсе, то в 2013-м он был именно таким же зеленым первокурсником, каким Егор чувствует себя сейчас. Егор поднялся, воровато оглянулся на дверь и проскользнул на половину соседа. Он знал, что поступает подло, но этот клочок бумаги обжигал ему карман. На столе Кирилла, среди идеального порядка, лежала рабочая тетрадь по картографии. Егор открыл её на середине. Те же острые хвостики у буквы «у», тот же характерный наклон буквы «я», тот же нажим. Сомнений не было. Записка принадлежала его соседу. Тому самому «роботу», «функции», человеку, который с ледяным лицом читал ему нотации о чистоте пола. Егор испуганно захлопнул тетрадь и вернул её на место, едва услышав в коридоре отдаленные шаги. Он бросился в свою комнату и замер у стола, глядя на записку. Его прошиб пот. Пять лет назад этот человек, этот железный Кирилл, стоял здесь же, в этом самом блоке, на грани самоубийства. Он чувствовал ту же самую ненависть к МГУ, то же самое одиночество, ту же самую пустоту, которая сейчас выедала Егора изнутри. Система пыталась перемолоть его — и, судя по записке, почти преуспела. Но Кирилл не ушел. Он остался. Он выжил. Егор вновь посмотрел на дату. 30 сентября. Сегодня. Юбилей этой страшной записки. Егор медленно сел на кровать. Весь его мир, поделенный на «живого» его и «мертвого» соседа, рухнул. Оказалось, что под панцирем из цифр и графиков скрывается не просто человек, а выживший после крушения. Человек, который прошел через это адское пламя МГУ и превратился в кремень именно для того, чтобы больше никогда не чувствовать того, что написано на этом пожелтевшем листке. Егор сложил записку и спрятал её в свой самый глубокий ящик, под молитвослов. Он чувствовал себя так, будто случайно увидел шрамы на теле спящего воина. Теперь он смотрел на дверь в комнату Кирилла с ужасом и бесконечным, щемящим уважением. Он понял, почему Кирилл так держится за порядок и дисциплину — это были его единственные костыли, не дававшие ему снова упасть в ту черную яму 2013 года. В коридоре хлопнула входная дверь. Кирилл вернулся. Егор замер, боясь даже вздохнуть, чувствуя, как между ними теперь протянулась невидимая, тонкая, как паутина, нить общего страха перед этим огромным, холодным зданием. Егор встал и долго стоял у закрытой двери, прижимая ладонь к холодному дереву. Записка давала ему осознание. Он представлял себе того, другого Кирилла — пятилетней давности, — который стоял на этом самом месте, раздавленный величием шпиля и собственной ненужностью. Он глубоко вдохнул, толкнул дверь и зашел на половину соседа. Кирилл сидел спиной к нему. Лампа выхватывала из темноты только круг рабочего стола, заваленный кальками. Плечи Кирилла были напряжены, шея неестественно выпрямлена. Он даже не обернулся на звук шагов. — Кирилл, — негромко позвал Егор. Голос его, обычно манерный или раздраженный, сейчас звучал непривычно мягко. — Слушай, я там чай хочу заварить. С чабрецом, как ты любишь. Может, сделаем перерыв? Кирилл замер. Кончик его карандаша застыл над миллиметровкой. — Я занят, Рихтер. У меня сходимость по сетке не идет на два миллиметра. Уйди. Егор не ушел. Он сделал шаг ближе, рассматривая затылок соседа — коротко стриженные волосы, бледная кожа. Ему нестерпимо захотелось просто положить руку ему на плечо, сказать: «Я знаю, что ты выстоял. И я тоже попробую». Но он понимал — Кирилл этого не вынесет. — Да Бог с ними, с миллиметрами, — Егор попытался улыбнуться. — Ты с самого утра за этим столом. Знаешь, я тут подумал… Может, просто посидим минут десять? Расскажешь мне… ну, не знаю, про Пермь свою. Может, про сложности какие в адаптации… Это был запретный маневр. Кирилл медленно положил карандаш. Он развернулся на стуле, и свет лампы снизу вверх исказил его лицо, сделав его похожим на одну из тех суровых статуй в фойе. Глаза за линзами очков были абсолютно сухими и злыми. — Ты что, Рихтер, психологом заделаться решил? — голос Кирилла был подобен скрежету камня по камню. — Решил в мою душу залезть? — Нет, я просто… — Егор осекся, наткнувшись на этот ледяной фронт. — Просто подумал, что нам обоим здесь хреново. И что вдвоем… ну, легче, что ли. Без масок этих всех. Кирилл встал. Он оказался пугающе близко, и Егор кожей почувствовал исходящий от него холод — холод человека, который сознательно выморозил в себе всё живое, чтобы не чувствовать боли. — Мне не «хреново», — отчеканил Кирилл, глядя Егору прямо в зрачки. — Мне — никак. У меня есть график, есть учебный план и есть цель. А «человечность» — это просто ещё одна форма слабости. Гуманист ты хренов. И не смей заходить в мою комнату без стука. — Но ты же не робот! — почти выкрикнул Егор, словно чувствуя, как внутри закипает обида за того, отчаявшегося парня из 2013 года. — Ты же живой, друг! Зачем ты так с собой? Кирилл схватил Егора за плечо — пальцы сжались как стальные тиски. — Убирайся к себе, — прошипел он. — Мы здесь не друзья, и ты мне не друг, слава богу. Мы — сожители в государственном учреждении. Всё, что мне от тебя нужно — чтобы ты не мешал мне работать и вовремя мыл свою половину жилища. Больше у нас ничего общего нет и не будет. Он толкнул Егора к выходу и захлопнул дверь своей комнаты так, что со стен посыпалась мелкая известковая пыль. Егор остался стоять в темном коридоре. Лампочка, которую он только что заменил, горела ровным, бездушным светом. Он понял: Кирилл не «наотрез» отказался. Он защищался. Он выстроил этот ледник годами, кирпичик за кирпичиком, чтобы спрятать ту самую записку, которую Егор теперь хранил в ящике. Кирилл боялся этой «человечности» больше, чем отчисления или голода, потому что она делала его уязвимым перед Башней, которая однажды его чуть не убила. Егор вернулся к себе, лег на кровать и долго смотрел в потолок. рядом с ним не угрюмый надзиратель, а тот сломленный мальчишка, который пять лет назад прятал свой крик о помощи на пыльном карнизе под самым потолком. Он представил, как Кирилл — тогда ещё, наверное, сохранивший в лице что-то мягкое — стоял здесь один, глядя в эту же пустоту, и не находил в ней ни Бога, ни смысла. — Господи, Кирилл… — прошептал Егор, и его голос сорвался. — За что же ты так с собой? Ему стало невыносимо жалко этого Иова Многострадального, который, правда, всё-таки проклял Бога. Жалко его окаменевшие плечи, его сухие, воспаленные глаза и эту страшную, выжженную тишину, которую тот называл «целью». Егор понял: Кирилл не просто выжил. Он замуровал себя заживо в этих чертежах и цифрах, как в саркофаге, лишь бы больше никогда не позволить себе чувствовать. Его сила была не в стойкости, а в тотальном самоотречении. Он был мертв ровно настолько, чтобы Башня больше не могла причинить ему боли. — Ты же просто боишься, — выдохнул Егор в темноту. — Боишься, что если хоть одна живая искра проскочит, ты снова превратишься в того парня, который хотел умереть. Егору хотелось вернуться, постучать снова, не спорить, а просто принести ему этот чертов чай и молча посидеть рядом. Но он знал, что для Кирилла это будет пыткой. Жалость Егора была для соседа опаснее, чем его вражда. Он повернулся на бок, свернувшись калачиком, как делал это в детстве в Калуге, когда ему было страшно. Теперь он точно знал: в этом блоке живут двое одиноких людей. Только один из них еще пытается дышать, а второй уже давно научился обходиться без воздуха. И от этого осознания Егору стало так одиноко, как не было даже в столовой у кассы. *** Утро первого октября выдалось хмурым, с низким, почти свинцовым небом. Вместо того чтобы идти на первую пару к Крачковскому, Егор спустился в метро. Гул эскалатора станции «Университет» показался ему звуком работающей мясорубки, от которой он наконец-то спасался бегством. Он ехал по красной ветке, пересел на шумную фиолетовую и вышел на «Улице 1905 года». Шумная, деловая Москва обдала его запахом выхлопных газов и мокрого асфальта. Он шеёл дворами, сворачивая на Малую Грузинскую, пока среди серых коробок зданий вдруг не вырос он — огромный, стрельчатый, пронзающий небо не хуже шпиля МГУ, но совсем иначе. Собор Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии. Его неоготический красный кирпич казался теплым даже в этот промозглый вторник. Егор толкнул тяжелую дубовую дверь. Шум улицы мгновенно отрезало. Внутри царил полумрак, рассеиваемый лишь светом, проникающим через цветные витражи, да мерцанием свечей. Пахло холодным камнем, ладаном и старым деревом — запахом вечности, который не имел ничего общего с ветхой вонью ГЗ. Егор опустил пальцы в чашу со святой водой у входа, перекрестился и, подойдя к скамье, опустился на правое колено перед алтарем, отдавая дань присутствию Бога. Этот простой, привычный жест католика — преклонение колена — вдруг обрел для него новый смысл. В МГУ он должен был стоять прямо, защищаясь. Здесь он мог позволить себе стать маленьким. Сегодня была особая месса — память святой Терезы Младенца Иисуса. Тереза из Лизье, французская монахиня-кармелитка, умершая совсем молодой. Она не совершала великих подвигов, не писала сложных богословских трактатов, понятных лишь избранным. Она оставила миру «Малый путь» — учение о том, что святость достигается не грандиозными свершениями, а малыми делами, сделанными с великой любовью. Духовное детство. Как же это контрастировало с амбициями и «блеском» Москвы, где каждый пытался казаться исполином! Служба началась. Священник в белом облачении, символизирующем чистоту святой, вознес руки. Под высокими сводами, многократно усиленный эхом, зазвучал голос, читающий коллекту — вступительную молитву: — Боже, открывший Царство Своё смиренным и кротким, помоги нам с доверием следовать путём святой Терезы, чтобы по её заступничеству нам явилась Твоя вечная слава. Через Господа нашего Иисуса Христа, Твоего Сына, Который с Тобою живёт и царствует в единстве Святого Духа, Бог, во веки веков. — Аминь, — тихо, но слаженно отозвались прихожане. Католическая месса — это удивительная хореография духа. Люди встают, садятся, опускаются на колени, и в этой совместной физической молитве нет места гордыне. Ты — часть единого тела. Когда коллекта завершилась и храм погрузился в глубокое, сосредоточенное молчание, к амвону — возвышению для чтения Слова — вышла пожилая женщина. На ней был простой серый платок, а её натруженные руки осторожно легли на края огромного лекционария. В этой простоте её облика было нечто библейское, лишенное всякого московского лоска. — Чтение Книги Иова, — произнесла она негромким, но удивительно ясным голосом. Егор вздрогнул. Имя Иова эхом отозвалось в его сознании, мгновенно перенося его в пыльный коридор блока, к той самой записке на карнизе. Он слушал, как чтица описывает небесный спор Бога и сатаны, как на праведника обрушиваются немыслимые беды. «Волы пахали… напали Савеяне… огонь Божий упал с неба…» Гулкий голос женщины разносился под сводами, и Егору казалось, что перед ним разворачивается не древняя легенда, а хроника катастрофы, происходящей здесь и сейчас. «…спасся только я один, чтобы возвестить тебе». Эта фраза, повторяющаяся как неумолимый рефрен, била Егора в самое сердце. Он вспомнил Кирилла. Разве Кирилл не был тем самым «единственным спасшимся» после крушения своей жизни в 2013-м? Разве не он пришел в этот блок, чтобы своим молчанием и ледяной дисциплиной «возвестить» Егору о том, как опасно доверяться миру? Но когда чтица дошла до финала, Егор перестал дышать. — Тогда Иов встал, и разодрал верхнюю одежду свою… пал на землю и поклонился, и сказал: наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял… да будет имя Господне благословенно! Егор почувствовал, как по лицу поползло что-то горячее. Он не вытирал слез. Он думал о том, что Кирилл в своей записке использовал те же самые проклятия Иова: «Зачем жизнь — тому, чья душа скорбит?» Но Кирилл на этом остановился. Он застрял в моменте раздирания одежд. Он проклял день своего рождения и заперся в этой ненависти, превратив свою жизнь в укрепленный бункер. — Слово Божие, — произнесла чтица. — Благодарение Богу, — выдохнул Егор вместе со всеми. Он сидел, вцепившись пальцами в край деревянной скамьи. Это чтение перевернуло в нем всё. Он понял разницу между своим соседом и библейским пророком. Иов принял свою наготу и свою нищету перед Богом, сохранив связь с Ним. Кирилл же, столкнувшись с нищетой и предательством Башни, решил, что он должен стать камнем, чтобы больше ничего не терять. «Господь дал, Господь и взял», — повторил Егор про себя. Он посмотрел на свои ладони. У него не было Мюнхена, не было денег, не было признания профессоров. Он был «наг» перед этой огромной Москвой и перед Калугой. Но в этом храме, под защитой святой Терезы и слов об Иове, эта нагота больше не казалась ему позором. Она казалась свободой. Егор понял: он не может «исцелить» Кирилла, но он может молиться о том, чтобы тот когда-нибудь нашел в себе силы не просто проклинать день своего рождения, но и благословить Того, Кто позволил ему выжить. Чтец вышел к амвону. Начался ответный псалом. — Боже, приклонись ко мне, и услышь меня, — произнес чтец. — Боже, приклонись ко мне, и услышь меня, — повторил Егор вместе со всем храмом. И дальше слова древнего текста обрушились на него так, словно были написаны специально для этого утра: — Услышь, Господи, правду мою, внемли воплю моему, прими мольбу из уст нелживых. От Твоего лица суд мне да изыдет; да воззрят очи Твои на правоту. «Из уст нелживых». Егор закрыл глаза. Еще месяцназад он не смог бы произнести эту строчку, не почувствовав себя лицемером. — Ты испытал сердце моё, посетил меня ночью, искусил меня, и ничего не нашёл, от мыслей моих не отступают уста мои. К Тебе взываю я, ибо Ты услышишь меня, Боже, приклони ухо Твоё ко мне, услышь слова мои. Яви дивную милость Твою, Спаситель уповающих на Тебя от противящихся деснице Твоей. Затем все поднялись. Зазвучало пение, готовящее к главному чтению. — Аллилуйя-я-я. Сын Человеческий пришёл, чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих. Аллилуйя-я-я-. Священник подошел к Евангелию: — Чтение святого Евангелия от Луки. Слова падали в тишину костела, как капли кристальной воды: — В то время: Пришла ученикам мысль: кто бы из них был больше? Егор усмехнулся про себя. «Кто бы из них был больше?» — да это же гимн всего Главного здания МГУ. — Иисус же, видя помышление сердца их, взяв дитя, поставил его пред Собою, и сказал им: кто примет сие дитя во имя Моё, тот Меня принимает; а кто примет Меня, тот принимает Пославшего Меня; ибо кто из вас меньше всех, тот будет велик… — Слово Господне, — завершил священник. — Слава Тебе, Христе, — ответил Егор. Началась Евхаристическая литургия. Прихожане опустились на колени на специальные деревянные подставочки — скамеечки для коленопреклонения. Зазвенели колокольчики, возвещая момент Пресуществления. В храме повисла абсолютная, звенящая тишина, в которой священник поднимал над алтарем белую Гостию. Стоя на коленях, глядя на вознесенный хлеб, Егор вдруг почувствовал, как расслабляются тугие узлы в его груди. Холодная тяжесть, которую он носил с собой с самого приезда в Москву, ненадолго отступила. Здесь не было нужды доказывать свою состоятельность, блистать интеллектом, защищаться от надзирающего взгляда соседа или высокомерия профессоров. «Только Бог меня слышит тут, а я уже долго не молюсь Ему», — с пронзительной ясностью понял он. После мессы, когда люди начали медленно расходиться, Егор остался сидеть в скамье. Свет падал сквозь витражи, раскрашивая каменные плиты пола в синие и рубиновые цвета. Он думал о словах Писания. «Кто из вас меньше всех, тот будет велик».он пытался играть в великого, строя фальшивые декорации. И Кирилл… Егор вспомнил записку. Кирилл сломался именно потому, что пытался выдержать вес этой гигантской ноши на своих плечах. Он кричал Богу: «Зачем ты заставил меня страдать?», потому что хотел быть сильным, а оказался раздавленным. Впервые за долгое время в душе Егора наступило тихое, почти хрустальное спокойствие. Ему больше не нужно было воевать с МГУ. МГУ — это камни, а камни не может раздавить того, кто не пытается с ней соревноваться в величии. Или могут?