Глава IX. Бог дал - Бог взял

После службы Егор долго не мог заставить себя выйти под промозглый московский дождь. Он зашёл в церковную лавку — небольшое, уютное помещение, пропахшее воском и свежей типографской краской. На витринах под стеклом мерцали четки-розарии, лежали медали и стояли небольшие образа. Он долго рассматривал изображение святой Терезы Младенца Иисуса. На иконе она была запечатлена в своем коричневом кармелитском хабите, прижимающая к груди охапку роз и распятие. В ее лице не было суровости, которую Егор привык видеть в архитектуре ГЗ или в лице Крачковского, а лишь кротость и тихая уверенность. — Дайте мне, пожалуйста, памятку с молитвой святой Терезы. И вот эту маленькую ламинированную иконку, — тихо попросил он. Продавщица, женщина с добрыми морщинками у глаз, протянула ему заказ. Егор бережно спрятал иконку во внутренний карман куртки, прямо у сердца. Он представлял себе стол Кирилла: стерильный, холодный, заваленный чертежами, которые не приносят радости. Эта маленькая карточка должна была стать там чем-то вроде бреши в броне. Не вызовом, не попыткой обратить в веру — просто напоминанием, что даже в самом страшном лабиринте можно найти «малый путь» к свету. Выйдя за ограду костела, Егор почувствовал, как его снова обволакивает суета Малой Грузинской. Эйфория после мессы начала понемногу остывать, сменяясь привычной осенней зябкостью. Он отошел к парапету подальше от входа, достал сигарету и чиркнул зажигалкой. Дым приятно обжег легкие. Егор смотрел на готические шпили собора, чувствуя себя защищенным. Егор стоял, прислонившись к холодному кирпичу ограды собора, и выпускал в серый воздух тонкую струйку дыма. Душа всё еще пребывала в состоянии хрупкого равновесия, достигнутого на мессе. Ему казалось, что теперь он защищен каким-то невидимым куполом. — Молодой человек, постойте! — раздался бодрый, почти восторженный голос, — вы — студент? К нему подошел парень немногим старше самого Егора. На нем была яркая куртка с каким-то логотипом, в руках — планшет и пачка пластиковых карт в стильных конвертах. Его улыбка была такой ослепительной, что на мгновение затмила хмурое московское небо. — Да, — удивлённо ответил Егор и затянулся, смотря на молодого человека. — Поздравляю! Вы только что попали в выборку нашей программы «Студенческий капитал», — затараторил он, не давая Егору вставить ни слова. — Я видел, вы из костела вышли. Благое дело! А мы как раз сегодня помогаем тем, кто верит в свое будущее. Грантовая кредитная линия без процентов на первый год. Специально для бакалавров, магистрантов и аспирантов. Вам же наверняка нужно на технику? На стажировку? Просто на то, чтоб общежитие обставить? По вам видно, что вы не местный. Откуда будете? Егор замер. Слово «общежитие» ударило в самое больное место — в его нынешнюю нищету. — Ну… вообще-то да, — неуверенно произнес он, — из Калуги. — Прекрасно, я сам из Тулы. Недалеко от нас, в гости приезжайте! Вот! — парень лихорадочно застучал пальцами по планшету. — Система подтверждает лимит. Пятьдесят тысяч сразу, еще сто пятьдесят — после первого месяца. Никаких справок, только паспортные данные. Это социальный проект от консорциума «Гамма-Развитие». Егору казалось, что это ответ на его молитву. «Господь дал», — пронеслось в голове. Парень уже протягивал ему золотистую карточку в прозрачном пластике. — Только формальность, — парень понизил голос до доверительного шепота. — За активацию чипа и страховку безопасности транзакций нужно внести символический регистрационный взнос. Прямо здесь, через терминал. Всего тысяча рублей. Но эти деньги вернутся вам на счет в двойном размере в течение часа. Бонус за доверие! Егор, как в тумане, достал кошелек. Тысяча рублей. Но ведь впереди — свобода, возможность отдать долги, возможность купить нормальной еды, возможность не быть «нищим Рихтером». Он приложил свою карту к терминалу в руках парня. Пик. Деньги ушли. — Отлично! — парень протянул ему конверт с «кредиткой». — Теперь подпишите здесь в электронном виде, что вы согласны с условиями овердрафта и безакцептного списания… Егор взял в руки тяжелую, красивую карту. Но в этот момент его взгляд упал на маленькую иконку святой Терезы, край которой выглядывал из его кармана. Он вспомнил первое чтение. «Наг я вышел из чрева матери моей…» И вдруг, как холодный душ, пришло осознание. «Безакцептное списание». «Консорциум». Слишком быстрая улыбка этого парня. — Постойте, — Егор отшатнулся. — Я передумал. Заберите карту. Верните деньги. — Ой, ну что вы, всё уже в системе! — улыбка парня стала натянутой, как струна. — Процесс запущен, отмена невозможна без штрафа в пять тысяч… — Заберите! — Егор почти силой всунул конверт обратно в руки парню. — Мне не нужны ваши деньги. Я не буду ничего подписывать. Он развернулся и почти бегом бросился прочь, в сторону метро. Парень что-то кричал ему вслед про «упущенный шанс» и «заблокированный лимит», но Егор не слушал. Только в вагоне метро, когда двери закрылись, отсекая шум перрона, Егор почувствовал, как его мысленно корёбит. Он открыл приложение банка. Минус тысяча рублей. Не большая, но и не маленькая сумма для его нынешнего положения. Тысяча рублей, отданная ни за что — за пластиковую пустышку и минуту собственной глупости. Его развели. Не так грубо, но более подло. Его купили на мечту. Егор привалился головой к стеклу. Он чувствовал себя бесконечно старым и бесконечно глупым. Он хотел быть смиренным, а оказался просто простофилей. «Господь дал, Господь и взял», — горько подумал он. Только в этот раз он сам отдал. Он сунул руку в карман и коснулся иконки святой Терезы. Она стоила копейки, но была настоящей. А та золотая карта… Егор понял, что эта потерянная тысяча была платой за урок. ГЗ МГУ учило его высокомерию, Москва учила его цинизму, а этот случай у костела научил его тому, что его вера — это не страховка от дурацких поступков. — Бог дал, — прошептал он под стук колес. — Бог взял. В кармане всё еще лежала иконка для Кирилла. Егор сжал её посильнее. Теперь он еще острее чувствовал необходимость положить её на тот холодный стол. Потому что теперь он знал: падать больно всем — и тем, кто проклинает Бога, и тем, кто пытается Ему следовать. *** День, начавшийся с высокого готического покоя, неумолимо скатывался в осенний, будничный полдень. Когда Егор вернулся в ГЗ, здание встретило его привычным запахом казенного лоска и эхом далеких шагов. Внутри блока было тихо. Кирилл, судя по отсутствию звука клацания клавиш ноутбука, всё еще был вне зоны доступа. Егор замер в коридоре блока. В руках он сжимал маленькую ламинированную иконку святой Терезы. Положить её прямо на стол соседа было бы слишком агрессивно, почти как вторжение. Он выбрал «нейтральную территорию» — столешницу около старого, дребезжащего холодильника «Бирюса», стоявшего в общем блоке. Это было место, куда Кирилл заглядывал каждое утро за своим кефиром. Он осторожно пристроил иконку рядом. В этот момент замок входной двери лязгнул. Егор вздрогнул, не успев отнять руку. В блок зашел Кирилл. Он выглядел еще более осунувшимся, чем вчера, под глазами залегли тяжелые тени. Он сразу заметил застывшего Егора и его руку у холодильника. Взгляд соседа упал на яркое пятно — лик святой в коричневом хабите. — Это что еще за мусор? — голос Кирилла был тихим, но в нем вибрировала опасная энергия. — Это не мусор, Кирилл. Это святая Тереза. Я… я сегодня был на мессе. Подумал, тебе сейчас не помешает… ну, какая-то поддержка. Не от меня, от Неё. Кирилл сделал шаг вперед. Его лицо перекосилось от какой-то судорожной, почти физической боли. — Поддержка? Ты серьезно, малец? Ты притащил в этот склеп кусок пластика и называешь это поддержкой? — Это символ надежды, Кирилл! Кирилл замер. Секунду казалось, что он ударит Егора. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Мне нахрен не сдалась твоя надежда. Ты лезешь туда, куда тебя не звали. Послушай меня внимательно, магистрант. Бога нет. Если бы Он был, Он бы не смотрел, как люди страдают. Бога. Здесь. Нет. А всё остальное — твои сказки, чтобы не было так страшно сдыхать в одиночестве. — Бог есть любовь, — тихо проговорил Кирилл — Любовь? — Кирилл издал короткий, лающий смешок. — Любовь — это химическая реакция для продолжения рода. А твоя святая — просто типографская краска. — Здесь нет никакой любви, Рихтер. Здесь есть только иерархия, коэффициенты и холод. И если ты хочешь выжить, вытрави из себя эту чушь. Иначе МГУ сожрёт тебя и не подавится, как сожрала уже сотни таких «светлых». Он резко протянул руку, смахнул иконку с холодильника и с силой швырнул её на линолеум. Карточка с сухим стуком отлетела к двери туалета. Кирилл, не оглядываясь, зашел в свою комнату и грохнул дверью. Егор медленно опустился на колени. Он нащупал иконку в темноте, поднял её и прижал к губам. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — прошептал он, крестясь. *** Егор вышел во внутренний двор ГЗ. Ему нужно было дышать. Прогулянные пары давили на плечи невидимым грузом, а в кармане жгла пустота — там, где еще утром лежала заветная тысяча. У парапета он увидел знакомые силуэты: Катя в своем безупречном пальто и Марина, зябко кутающаяся в шарф. — О, дезертир объявился! — Катя прищурилась, выпуская струю ароматного пара. — Рихтер, ты в курсе, что Крачковский завтра планирует твою публичную казнь? Он твою фамилию трижды в журнале обводил. Егор подошел к ним, прикурил и горько усмехнулся. — Пусть казнит. После сегодняшнего дня мне уже ничего не страшно. Меня сегодня развели, девчонки. Прямо у собора. На косарь. Какая-то липовая регистрация, «взнос за карту»… В общем, часть моих денег ушла в карман парню в яркой куртке. Лох, как есть лох. — Тысяча рублей? — Катя резко сменила тон, её голос стал стальным и неприятным. — Рихтер, ты серьезно сейчас стоишь и ноешь из-за тысячи? Господи, какая провинциальная драма. Ты в Москве, тут люди миллионы в пробках теряют, а ты сокрушаешься из-за обеда в столовой? Это просто смешно. Твоя наивность начинает раздражать. Ты что, мальчик в грязных штанишках? — Катя, перестань! — Марина шагнула вперед, закрывая Егора собой. — Чего ты хамишь? Для него это деньги, он их не на золотых копях берет! — Это — бред, — отрезала Катя, её лицо превратилось в маску высокомерия. — А слушать нытье взрослого мужика из-за косаря — выше моих сил. Развели — значит, заслужил. Москва идиотов не лечит, она их утилизирует. Егор стоял, опешив. Он не понимал, почему они вдруг сцепились из-за него, почему Катя «включила» холодную стерву. В этот момент из тяжелых дверей ГЗ размашистым шагом вышел Пётр. Он застегивал на ходу куртку, щурясь от резкого ветра. Увидев напряженную группу у парапета, он замедлил шаг. — Ого, — Катя окинула Петра коротким презрительным взглядом. — Еще один защитник угнетенных. Всё, с меня хватит этого балагана. Чао, «интеллектуалы». Она резко развернулась и, стуча каблуками по асфальту, стремительно ушла в сторону метро. — Чё это она тут нафурычила? — Пётр подошел к друзьям, поправляя рюкзак. — У неё что, датчик токсичности зашкалил? — Да Егора сегодня мошенники на тысячу развели, — вздохнула Марина, всё еще кипя от возмущения. — А Катя решила, что это отличный повод попрактиковаться в цинизме. — Косарь? — Пётр присвистнул и похлопал Егора по плечу. — Слушай, Егор, расслабься. Тысяча — это фигня, инвестиция в опыт. Меня вон на прошлой неделе у метро здесь чуть в секту кришнаиты не записали. Я чёт стоял, уши развесил, они мне про вечное блаженство поют, книжки суют… Я уже почти поплыл. А то бы сейчас, прикинь, ходил бы с ними по городу в сари, в бубен бил. «Харе, харе» — и вместо рисования карт у Милкина бы рис из плошки ел. — Знаешь, — Егор горько усмехнулся, глядя вслед Кате, — лучше б меня в секту завели. Там хоть кормят, наверное. И врать про Мюнхен не надо. — Егор, какая секта?! — Марина испуганно округлила глаза. — Ты же католик! Ты сегодня в костел ездил, ты о чем вообще? — Во-во, — поддакнул Пётр, серьезно глядя на друга. — Ты в секту не ходи, Рихтер. Там «белые братья»… Пойдем лучше, я знаю, где шаурма по акции. Косарь твой не вернем, но хоть поедим по-человечески. Егор посмотрел на Петра, на взволнованную Марину и почувствовал, как узел внутри понемногу развязывается. Грандиозный имперский блеск ГЗ за их спинами оставался холодным, но здесь, у парапета, внезапно стало чуть теплее. *** Вечер окончательно захватил здание. Егор сидел в своей комнате. Кирилл за стеной молчал — та тишина была тяжелой, как свинец. Егор достал телефон. Ему нужно было написать Соне, но он долго смотрел на мигающий курсор. Он не хотел её расстраивать, но он обещал себе — никакой лжи: «Сонь, привет. Я сегодня потерял тысячу рублей. Глупо вышло, меня развели мошенники прямо у костёла. Сначала было очень больно и стыдно, я даже в вере засомневался. Но знаешь… я сегодня впервые почувствовал, что я здесь не один. У меня есть иконка святой Терезы и есть люди, которые, оказывается, тоже ошибались. Не переживай, я справлюсь. Москва учит больно, но доходчиво. Люблю тебя». Он нажал «отправить». Посмотрел на Деву Марию на столе. Иконка Терезы, поднятая с пола, теперь лежала рядом с ней. Егор лег на кровать. За окном в темноте горели огни Москвы — хищные, яркие, равнодушные. От них веяло не благоговением, а… Чем-то непонятным. Но внутри него, вопреки всему, впервые за месяц царил не страх, а какое-то странное, горькое спокойствие. Он был наг, он был обманут, его святыню бросили на пол — но он всё еще был здесь. И он больше не врал самому себе.