Глава XVII. Выговор

Егор двигался на автопилоте. Ночной холод уже не бодрил, а пробирал до костей, заставляя плечи судорожно сжиматься. В магазине у метро, под мертвенным светом люминесцентных ламп, он взял то,что до этого избегал: три банки самого дешевого крепкого пива, и привычный набор: хлеб и пачка сигарет. Это был его «набор для погружения» на дно. В блоке пахло жареной картошкой — уютным, домашним и совершенно неуместным здесь запахом. Кирилл сидел у себя за столом, сосредоточенно ковыряя вилкой в сковороде. Его силуэт в тусклом свете общежития выглядел почти карикатурно спокойным. Егор прошел мимо молча, не глядя на соседа, словно тот был частью меблировки. Щелкнул замок в их комнате — сухой, окончательный звук, отрезающий Егора от мира. В комнате было темно, только свет подсветки Башни из слоновой кости резал пространство на косые полосы. Егор сел на край кровати. Первая банка открылась с коротким, свистящим выдохом. Горькое, тяжелое пойло обожгло горло, но он пил жадно, пытаясь заглушить пульсирующую пустоту внутри. Он закурил в комнате, пуская дым в потолок. И тут его прорвало. Триггер сработал: приезд Сони, её запах, её слова о «добрых делах», её рациональное «доучись». Всё это смешалось с воспоминаниями о том, как он впервые вошел в эти коридоры в августе — который хотел показать себя миру, и мысль, короткую и протекающую тогда, как ужик: «Я не хочу здесь учиться. Предчувствие у меня плохое». Он вспомнил то ощущение «причастности к великому», которое теперь казалось издевательством. Егор заплакал и плакал — беззвучно, содрогаясь. Это были слезы бессилия и одновременно страшного, болезненного осознания: он не хочет здесь быть. Но Башня стала его частью. Он ненавидел её. В дверь коротко и сухо постучали. Голос Кирилла из-за преграды звучал буднично и плоско: — Егор. Завтра твоя очередь выносить мусор. Не забудь. Егор замер, сжимая в руке полупустую банку. Реальность вломилась в его трагедию в виде пакета с очистками и пустыми жестянками. Это было так мелко и так абсурдно, что слезы мгновенно высохли, оставив на лице липкие дорожки. — Подавись ты им... — почти шепотом, едва шевеля губами, выговорил он. Хмель уже мягко обволакивал мозг, превращая гнев в тягучую апатию. Он отставил банку и, не раздеваясь, повалился на кровать. Рука привычно нащупала на комоде четки — те самые, из Калуги. Пальцы начали перебирать гладкие зерна, и в этой монотонности, в этом движении было что-то привычное. *** Утро воскресенья ворвалось в комнату безжалостным, плоским светом, который в ГЗ всегда кажется серым, даже если на улице солнце. Егор проснулся от собственного пульса — тяжелого, молотящего в виски, словно кто-то забивал сваи в фундамент Башни. Во рту стоял кислый привкус дешевого солода и застоявшегося табачного дыма. Стоило Егору попытаться сесть, как мир качнулся, а желудок ответил резким, спазматическим протестом. Он едва успел добежать до туалета в блоке. Егора рвало долго и мучительно. Это было не просто похмелье — казалось, организм пытается исторгнуть из себя всё: и это дрянное пиво, и вчерашние слезы, и саму Москву вместе с её гранитной пылью и МГУ. Он стоял на коленях, вцепившись побелевшими пальцами в края санфаянса, тяжело дыша, а перед глазами плыли желтые пятна. — Да-а, Егор... — раздался сзади тихий, сухой голос. Егор вздрогнул и обернулся, вытирая рот рукавом футболки. Кирилл стоял в дверях, прислонившись к косяку. В руках у него была неизменная кружка с чем-то травяным, от которой шел тонкий пар. На бледном лице соседа, обычно застывшем в маске безразличия, сейчас играла странная, едкая усмешка. — Я, конечно, всего ожидал в воскресное утро от тебя, — Кирилл медленно отхлебнул из кружки, глядя на Егора как на неудачный лабораторный эксперимент, — но такое... — обыкновенная дешёвая синька. Падаешь. Кирилл усмехнулся шире, и в этой усмешке не было сочувствия — только горькое торжество. — Добро пожаловать в бодун, — добавил он, отворачиваясь к плите. — Мусор, кстати, сам себя на помойку не отнесет. Пакет в углу. Егор ничего не ответил. Он смотрел в спину Кирилла, чувствуя, как к тошноте примешивается жгучее чувство стыда. Вчерашняя меланхолия и «высокие смыслы» рассыпались перед лицом Кирилла. Он встал, пошёл в ванную, чтоб умыться в раковине от жёлчи и рвоты. *** Егор запихивал пустые банки в пакет так яростно, будто пытался спрятать в них улики преступления. Алюминий предательски лязгал, и каждый этот звук бил по натянутым нервам, как пощечина. Он вышел во внутренний двор МГУ. Воскресное утро было предательски чистым и прозрачным. Ветер с Воробьевых гор ударил в лицо, но вместо бодрости принес лишь новую волну тошноты. Егор шел к контейнерам, опустив голову, боясь встретить кого-то из знакомых. Ему казалось, что каждый камень этой циклопической постройки осуждающе смотрит на него сверху вниз. Вчерашние слезы теперь казались ему проявлением жалкой слабости, «пьяной сентиментальностью», за которую было тошно вдвойне. Соня приехала, чтобы дать ему сил, а он в первую же ночь после её отъезда сдался самому примитивному способу побега. Дойдя до мусорных баков, он швырнул пакет внутрь. Глухой звук удара жестянок о дно контейнера прозвучал как финал мессы. — Чмо ты, Егор, — вслух произнес он, глядя на свои дрожащие пальцы. Егор стоял у мусорных контейнеров во внутреннем дворе, и его трясло. Стыд за вчерашнее «пьяное» бессилие смешивался с яростным, почти животным желанием оказаться как можно дальше от этого шпиля, от этого камня, от этой жизни. — Падшая женщина. Трус... — прошипел он, но это было адресовано уже не только себе, а всему этому месту. Его «качели» достигли высшей точки. Еще вчера на площади Европы он колебался: «доучиться или нет?». Сегодня, после похмельной рвоты и издевок Кирилла, ответ казался очевидным: бежать. Но бежать было некуда. Смерть матери и долг перед Соней держали его здесь крепче, чем любые уставы университета. Он чувствовал себя в ловушке. С одной стороны — ненавистная Башня, которая его перемалывает. С другой — Калуга, где его ждет пустота и признание собственного краха. Эта «вилка» и рождала ту самую черную, липкую депрессию, от которой хотелось выть. Егор шел обратно по коридору, и каждый шаг давался ему с трудом. Он не прятался в тени, нет, а шел с вызовом, но внутри у него всё выгорело. Когда он вошел в комнату, Кирилл сидел за картами. Егор посмотрел на него — не с обидой, а с какой-то пугающей пустотой в глазах. — Вынес я твой мусор, — бросил он, и голос его звучал как скрип ржавых петель. — Доволен? Он закрылся в своей комнате. Сел на кровать. Егор понимал: он хочет уйти, но он вынужден остаться. И это «вынужден» убивало в нем всё живое. Егор снова взял четки. Перебирая их, он не молился. Он просто считал секунды своего заключения. Меланхолия превратилась в хроническую болезнь. *** Понедельник начался с серого тумана, который буквально прилип к окнам высотки, стирая границу между камнем и небом. Егор шел по коридору 22-го этажа, ощущая себя механизмом, у которого сорвало резьбу: он двигался вперед, но внутри всё лязгало и рассыпалось. Около массивных дверей аудитории он увидел Марину. Она выделялась на фоне желтоватых стен своей мягкостью, но сегодня даже её присутствие не приносило облегчения. — Соня приезжала, — глухо бросил Егор вместо приветствия, когда они остановились у окна. — Я видела тебя в субботу в метро, с подругой ездила в парк... — Марина всматривалась в его лицо с нарастающей тревогой. — Егор, ты сегодня какой-то странный. Сам на себя не похож. Ты будто выцвел. Что случилось? — Да так... временные трудности, — он попытался усмехнуться, но губы лишь дернулись в судороге. — Временные трудности, рассказывай, — Марина покачала головой, не отводя глаз. — У тебя взгляд человека, который уже всё про себя решил. Егор посмотрел в окно, где за толстым стеклом плыло ничто. — Я просто даже не хочу жить, Марин... Я не хочу быть здесь. Каждая минута в этой Башне — как пытка. МГУ, туризм... Эти крылья.. они не мои. Я не могу их расправить. Крылья не мои, я никогда не взлечу. Я просто разобьюсь об этот гранит, рано или поздно. Марина хотела что-то ответить, коснуться его руки, но прозвенел звонок. Резкий, металлический, он прозвучал как команда к началу казни. Они вошли в аудиторию и сели рядом с Петром. Тот выглядел не лучше — затравленный, с покрасневшими глазами, он судорожно сжимал ручку. Егору было всё равно на лекцию Крачковского. Его накрыло то самое ледяное безразличие, которое наступает, когда страх выгорает дотла. Крачковский вещал с кафедры. Его голос, исполненный имперского величия, заполнял пространство, диктуя истины, которые Егор больше не мог принимать. Профессор допустил фактическую ошибку — мелкую для географии, как тогда, с Обнинском, но огромную для того, кто вчера перебирал чётки и задыхался в метро. — Это не так, — голос Егора разрезал тишину аудитории. Громко. Четко. Без капли дрожи. Крачковский замолчал. Медленно, как тяжелое орудие, он повернул голову в сторону Егора. — Что вы сказали, Рихтер? — Я сказал, что вы ошиблись в названии кластера, — Егор даже не поднял глаз от пустой тетради. — То, что вы говорите — это чепуха. Аудитория замерла. Пётр втянул голову в плечи. Крачковский побагровел, его лицо исказилось от ярости, которую он больше не считал нужным скрывать за маской академизма. — Закрой свой рот, щенок! — взревел он, ударив ладонью по кафедре. — Ты здесь никто! Пыль под моими ногами! Убирайся вон, пока я не стер тебя из списков этого университета! Егор медленно встал. Ему не было страшно. Ему было никак. Крик профессора казался ему шумом ветра в пустой трубе. Он не стал оправдываться или спорить. — Как скажете, — тихо произнес он. Он собрал вещи и под гробовое молчание курса вышел из аудитории. Марина проводила его испуганным взглядом, Пётр — с тихим восторгом. Егор не пошел к лифтам. Он сел на лавку в пустом коридоре 22-го этажа, прямо напротив закрытых дверей. Внутри Крачковский продолжал бесноваться, а здесь, снаружи, царила мертвая тишина. Егор смотрел на свои руки. Его «смелость» была лишь формой высшего отчаяния. Ему было настолько всё равно, что он наконец-то стал свободным. Но это была свобода человека, который уже не надеется на спасение. Нудная лекция за стенами продолжалась. Затем дубовые тяжёлые двери аудитории распахнулись с тяжелым вздохом, выпуская поток притихших студентов. Марина и Пётр вышли последними. Они увидели Егора сразу: он сидел на той же лавке, ссутулившись, зажатый между дубовыми панелями, которые, казалось, медленно смыкались над ним. — Егор... — Марина присела рядом, заглядывая ему в лицо. Пётр остался стоять напротив, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Крачковский там рвал и метал еще полчаса. Егор поднял на них пустой, затуманенный взгляд. — Да плевать на него! — Пётр вдруг подался вперед, в его голосе прорезалась несвойственная ему ярость. — Ты единственный, кто не промолчал, понимаешь? Ты ему в лицо это бросил! Я сидел и думал: «Если Егор может, то и я смогу». Ты не имеешь права сейчас просто... погаснуть. Марина мягко коснулась ладони Егора. Её пальцы были теплыми, и это тепло обожгло его сильнее, чем недавний крик профессора. — Егор, посмотри на нас. Ты говоришь, что крылья не твои, но ты ведь сам их обрываешь. Мы здесь, мы живые. Соня приехала, потому что верит в тебя. Мы вышли за тобой, потому что ты нам нужен. Не Башне, не Крачковскому — нам. Этот тактильный контакт и горячая, сбивчивая речь Петра подействовали как электрический разряд. «Качели» внутри Егора снова качнулись: ледяное безразличие на секунду отступило, пропуская живую, пульсирующую боль. Он вдруг почувствовал, как затекли ноги и как бешено хочется курить. Реальность, от которой он отгородился броней меланхолии, снова стала острой и осязаемой. — Ладно, — выдохнул он, поднимаясь с лавки. Движения были тяжелыми, как у водолаза. — Пойдемте вниз. У меня сейчас легкие свернутся. Они ехали в лифте в полном молчании. Зеркальная кабина стремительно падала вниз, в горле у Егора снова возникло то самое чувство невесомости, которое он так ненавидел. Когда они вышли на улицу, на крыльцо ГЗ, холодный воздух Воробьёвых гор ударил в лицо. Егор судорожно закурил, первая затяжка отозвалась кашлем. Пётр и Марина встали по бокам, создавая вокруг него невидимый щит. — Знаешь, — Егор выпустил струю дыма, глядя на карие колонны, — я когда ехал в лифте, подумал... А ведь Крачковский прав. Я здесь лишний элемент. Он посмотрел на Марину. В его глазах на мгновение промелькнул прежний Егор — тот, калужский, который умел искренне улыбаться. — Спасибо, что вышли. Я бы там, на 22-м, наверное, совсем в камень врос. Марина лишь грустно улыбнулась, понимая, что это «возвращение в чувство» — лишь временное затишье перед новой бурей. Качели продолжали свое движение, и никто не знал, где они остановятся в следующий раз. Дым сигареты смешивался с туманом, и на мгновение Егору показалось, что мир вокруг стал мягче, человечнее. Но тяжелый стук каблуков по граниту крыльца оборвал это ощущение. Из дверей ГЗ, вальяжно застегивая дорогое пальто, вышел Марк. Он не просто шел — он патрулировал пространство. Увидев троицу, Марк остановился, и на его лице проступила та самая сытая, холодная усмешка, от которой у Егора всегда сводило челюсти. — О, а вот и наш «герой дня», — голос Марка прозвучал приторно и опасно. — Остываешь, Рихтер? После такого перформанса тебе бы огнетушитель не помешал. — Иди мимо, Марк, — глухо отозвался Пётр, пытаясь заслонить Егора плечом. — Погоди, Петенька, я же с благими вестями, — Марк подошел почти вплотную, игнорируя Петра, и уставился прямо в пустые глаза Егора. — Знаешь, новости в Башне летают быстрее, чем твой лифт. Крачковский уже у декана. Он не просто в ярости, он в режиме «стерилизации». Твой демарш расценили как грубое нарушение академической этики и срыв учебного процесса. Марк сделал паузу, наслаждаясь моментом, и понизил голос до доверительного шепота: — Тебе готовят выговор с занесением в личное дело, Егор. Официальный. Первый пошел, как говорится. А ты же знаешь наши правила: два выговора — и вопрос об отчислении ставится на повестку дня автоматически. Без права апелляции. Марина охнула, прикрыв рот рукой. Но Егор даже не шелохнулся. Он медленно стряхнул пепел, глядя на Марка так, словно перед ним была не живая угроза, а скучный параграф из учебника. — Два выговора, значит? — переспросил Егор. Его голос был удивительно ровным, почти мертвым. — Всего лишь два бумажных листка, чтобы это всё закончилось? Марк на мгновение осекся. Он ждал страха, мольбы или хотя бы ярости, но наткнулся на ледяную пустоту. Это выбило его из колеи. — Ты не понял? Тебя вышвырнут в твою Калугу, как бракованный товар! Ты позоришь факультет! — Ты опоздал, Марк, — Егор затушил сигарету о подошву ботинка и посмотрел вверх, на теряющийся в тучах шпиль. — Я уже сам себя вышвырнул. Можешь передать декану, что я очень постараюсь получить второй выговор как можно скорее. Чтобы ни у меня, ни у этой Башни больше не было иллюзий. Марк, прежде чем уйти, бросил ему в спину, смакуя каждый слог: — Знаешь, Егор Альбертович, такая звучная фамилия плохо сочетается с образом неудачника. Рихтер — это звучит монументально. А ты... ты просто трещина на фасаде. Егор даже не обернулся. Фамилия, которая должна была быть его гордостью, теперь казалась ему клеймом на листе бумаги, который скоро сожгут в деканате. Он развернулся и пошел прочь от крыльца, в сторону аллеи. Марина и Пётр бросились за ним, а Марк остался стоять на ступенях, растерянно глядя вслед человеку, которого больше невозможно было запугать, потому что тот перестал бояться потерять то, что и так его убивало. *** Вечерний воздух был пропитан запахом мокрого асфальта и жженой листвы. Егор, Марина и Пётр вышли через Клубный вход ГЗ — массивные двери захлопнулись за их спинами, отсекая гулкое эхо коридоров. Здесь, под навесом, они закурили, там же курили и утром. Огоньки сигарет в сумерках казались крошечными маяками. В этом молчаливом ритуале было что-то новое. Между ними больше не было просто вежливости одногруппников — в воздухе вибрировали зачатки дружбы, той самой, которая рождается не из общих интересов, а из общего сопротивления. Марина стояла совсем рядом, Пётр нервно выпускал дым, поглядывая на Егора с нескрываемым уважением. Они были единственными, кто не отвернулся от Рихтера. — Завтра будет легче, Егор, — тихо сказала Марина, поправляя шарф. — Первая волна всегда самая тяжелая. Деканат — это просто бумага. — Бумага, которая не горит, — Егор бросил окурок в урну. — Но вы правы. Спасибо, что не дали мне там окончательно замерзнуть. Они попрощались. Пётр крепко, по-мужски, пожал Егору руку, а Марина на мгновение задержала свою ладонь в его руке, будто передавая остатки тепла. Они ушли в сторону метро, а Егор Альбертович Рихтер остался один. Он медленно пошел вдоль здания к входу в общежитие со стороны города. Вечерняя Москва гудела где-то за оградой, но здесь, на территории университета, царила торжественная и пугающая тишина. Егор шел, и звук его шагов по граниту казался ему звуком забиваемых гвоздей. Он поднял голову. Над ним, пронзая низкие облака, уходила в небо Башня из слоновой кости. Егор знал: где-то там, в недрах этих стен, в глухом кабинете, его фамилия уже вписана в приказ. Егор Альбертович Рихтер. Выговор. Эти черные буквы на белой бумаге теперь стали частью его личного дела, его биографии, его ДНК в этом месте. Башня приняла его жертву, но не смягчилась. Она просто зафиксировала его падение, как сейсмограф фиксирует толчок. Егор чувствовал себя так, словно этот выговор висит у него на шее тяжелой каменной плитой. Он — Рихтер, человек с трещиной внутри, — шел домой, в свою камеру в общежитии, а над ним, равнодушная ко всему человеческому, высилась громада МГУ. Она больше не была его мечтой. Она была его судьей, который уже вынес приговор, но оставил его отбывать наказание в этих бесконечных, облицованных мрамором коридорах. Он вошел в тяжелые двери сектора «Д», и охранник, даже не глядя на него, привычно кивнул. Для мира он всё еще был студентом, но для самого себя Егор Рихтер сегодня стал призраком, чье имя навсегда запятнано чернилами клерков Башни.