Глава XVIII. Меланхолия

Утро в ГЗ началось не со света, а с тяжелого, свинцового осознания себя. Егор открыл глаза и сразу почувствовал, как меланхолия, копившаяся все эти дни, накрыла его плотной, пыльной пеленой. Это не была острая боль — это было вязкое, липкое ощущение бессмысленности каждого движения. Он лежал, глядя в потолок, и в голове, как заезженная пластинка, прокручивалось одно слово: отчисление. Вчерашние слова Марка о выговоре теперь казались не угрозой, а избавлением. «Пусть отчисляют, — думал он. — Пусть всё это закончится». Но следом за этим приходил страх: «А кто я без этого? Егор без университета — это просто тень в Калуге». Произошел внутренний обвал — магистрант Егор Рихтер перестал понимать, где заканчивается Башня и начинается он сам. Когда он наконец заставил себя встать, мир вокруг лишился цветов. Выйдя из общежития во внутренний двор, Егор увидел вместо архитектурного шедевра серую, колючую массу камня. Воздух казался густым, как кисель. Дорога к ступеням, ведущим в Главное Здание, превратилась в восхождение. Егор был физически обессилен — будто Башня вытянула из мышц весь тонус. Он подошел к лестнице. Каждая ступень казалась высотой в метр. Он поднимался медленно, тяжело переставляя ноги, чувствуя, как гранит высасывает остатки тепла через подошвы ботинок. Поднявшись, он остановился, хватая ртом холодный воздух, и посмотрел на свои руки — они мелко дрожали. Внутри ГЗ коридоры словно сузились. Высокие потолки больше не дарили ощущения величия, они давили, стремясь прижать его к паркету. Егор шел, едва волоча ноги, пока не достиг лифтового холла. Там, у тяжелых серебристых дверей, стоял Пётр. Завидев Егора, Пётр вздрогнул. Его собственное затравленное лицо на фоне Рихтера казалось почти румяным. — Егор… — Пётр сделал шаг навстречу, и в его голосе прозвучал неподдельный испуг. — Ты чего? Ты на себя посмотри… Егор поднял на него глаза. В них не было ни ярости, ни грусти — только бесконечная, выжженная серость. — Что «я»? — едва слышно отозвался он. Голос казался чужим, доносящимся из глубокого колодца. — Ты выглядишь так, будто из тебя всю кровь выпустили, — Пётр нервно сжал лямку рюкзака. — Ты серый, Егор. Лицо как из мела вырезано. Может, тебе посидеть? Или в общагу обратно? Ты же упадешь сейчас прямо здесь, на глазах у всех. Егор прислонился плечом к холодной облицовке стены. Стены, которая уже вписала его выговор в свою вечность. — Не упаду, Петь, — Егор едва заметно качнул головой. — Потихоньку. Пойдем… лифт приехал. Двери лифта разошлись, приглашая их в очередное падение вверх, в самое сердце Башни, которая продолжала перемалывать Рихтера, даже когда от него, казалось, ничего не осталось. Перед аудиторией, у высоких резных дверей, на скамье расположились Марк и Катя. Катя сегодня выглядела иначе — более яркой, оживленной, в воздухе вокруг неё витал тонкий аромат дорогого парфюма. У неё был день рождения, и это давало ей право на временную власть над этим холодным пространством. Марк, завидев приближающегося Егора, который шел, едва не задевая плечом стены, не упустил случая. — О, Егор Рихтер, — протянул он с ленивой усмешкой. — Что, личное дело так тянет к земле? Вид такой, будто тебя уже отчислили, а тело забыли предупредить. Катя демонстративно поправила волосы и посмотрела на свои ногти, пока Марк язвил. — Отвали от него, Марк, — неожиданно резко бросил Пётр, делая шаг вперед. Его голос дрожал, но он не отвел взгляда. — Да ладно вам, мальчики, — произнесла скучающе Катя. Она внезапно поднялась со скамьи и встала между ними. Она внимательно посмотрела на Егора — на его серую кожу, на пустые глаза. Она посмотрела на Рихтера. Не с жалостью, а с любопытством энтомолога, увидевшего редкого, но побитого жука. В её день рождения всё должно было быть идеальным, а лицо Марка, искаженное злобой, в этот идеал не вписывалось. — Хватит. Марк, оставь его. Егор, ты правда выглядишь неважно. Она обернулась ко всем присутствующим, вскинув подбородок: — Короче. У меня сегодня днюха. Вечером собираемся на Старом Арбате, в баре. Хочу видеть всех. Без исключений. Нужно хоть раз выдохнуть из этой Башни. — Я в деле, — тут же отозвался Марк, сверкнув глазами. — Мы подумаем… — за всех ответил Пётр, косясь на Егора. Тот стоял, прислонившись к стене, и казалось, что если стена исчезнет, Рихтер просто просочится в пол. Марина подошла тихо, как тень. Катя вскинула подбородок, обводя собравшихся сияющим взглядом именинницы. Её глаза задержались на Марке, скользнули по Петру, на мгновение замерли на Егоре, но когда они дошли до Марины, в них не отразилось ничего. Катя просто закрыла визуальный ряд на Егоре, словно Марина была частью деревянной стены ГЗ. Она пригласила «всех», но в её системе координат Марина в это «все» не входила — у них была разная группа крови, разные этажи, разные миры. Марина быстро оценила диспозицию и шепотом спросила Петра, кивнув на Егора: — Что-то наш Егор совсем раскис… Что с ним? Пётр лишь бессильно пожал плечами. Прозвенел звонок. Гулкая тишина коридора сменилась скрипом паркета под десятками ног — группа зашла в аудиторию. Началась пара английского языка. Ксения Николаевна что-то быстро писала на доске, её голос — на безупречном британском — заполнял аудиторию. — Studetnts, it's your turn to read the text on page forty-two… — донеслось до Егора как будто сквозь толстый слой воды. Егор открыл учебник, но буквы поплыли, превращаясь в черных извивающихся насекомых. В висках застучало с новой силой. Воздух в аудитории вдруг стал невыносимо горячим и густым. Егор почувствовал, как мир вокруг него начал медленно, но неумолимо вращаться. Сначала накренились шкафы с пособиями, затем потолок поплыл куда-то вправо. Он понял, что больше не может держать голову. Она весила тонну. Егор медленно, словно во сне, опустил лоб на холодную поверхность парты. Звуки начали сливаться в неразборчивый, пульсирующий гул. Смех Марка где-то на передней парте, скрип мела, шепот Марины — всё это превратилось в единую серую массу шума. Егор закрыл глаза. В этой темноте он снова видел Башню — высокую, из слоновой кости, которая теперь окончательно раздавила его своим величием. Он чувствовал только холод дерева под щекой и слышал ритмичный стук собственного сердца, который казался ему отсчетом времени до финального обвала. После звонка, прозвучавшего как будильник, Егор медленно выплывал из серого марева. Гул голосов обретал четкость, и первым, что он почувствовал, было прикосновение к плечу. Пётр тряс его за плечо. — Егор, Егор, с тобой всё нормально? — голос друга дрожал. Рихтер с трудом оторвал голову от парты. Дерево оставило красный след на щеке, а во рту был привкус меди. Он обвел аудиторию мутным взглядом — она была почти пуста, Ксения Николаевна уже ушла. — А что, я заснул? — хрипло спросил он, пытаясь сфокусировать зрение. — Да, ты лёг так, будто умирал прямо здесь, за партой, — Марина стояла рядом, её лицо было бледным от напряжения. — А кто-то… кто-то это заметил? — Егор выпрямился, чувствуя, как кровь неохотно возвращается в затекшие мышцы. — Вроде нет, но я не знаю точно. Все были заняты текстом про Коперника, — Марина нервно поправила сумку. Удивительно, но короткое забытье подействовало как перезагрузка. Усталось будто отступила, оставив после себя лишь звонкую пустоту и странную, злую энергию. Егор встал, потянулся до хруста в позвонках. — Пойдемте. А что у нас следующее? — Крачковский через десять минут, — раздался голос Марка от двери. Тот стоял, прислонившись к косяку, и наблюдал за сценой с нескрываемым презрением. Егор замер. Имя профессора отозвалось в нем не страхом, а глухим раздражением. — Вот сука… Пойдем покурим. Они спустились во внутренний двор. Холодный ветер после душной аудитории казался спасением. Егор жадно затянулся, глядя на серые стены, которые вчера еще казались ему незыблемыми. — Что с тобой, Егор? — Марина сделала шаг ближе, заглядывая ему в глаза. — Ты так расстроился из-за выговора? Рихтер выпустил дым в сторону шпиля. — Пофиг на выговор. Просто мысли разные лезут… — он помолчал, разглядывая кончик сигареты. — Я думал ночью об отчислении. Совсем. Пётр оживился, в его глазах мелькнул странный блеск — смесь надежды и солидарности. — Так отчислись! Или академ возьми. Я вот сам сейчас, в декабре, писать буду. Не могу больше здесь, понимаешь? — Меня не поймут, — коротко отрезал Егор, думая о Соне и о том, какой ценой он здесь оказался. — Да кому нужно тебя понимать? — сказал Пётр. — На МГУ жизнь не заканчивается. Это всего лишь шарага, Егор! Гнилой сталинский ампир, упакованный в пафос. Марина резко обернулась к Петру. Её глаза блестели от возмущения. — Нет, Петь, не говори так. Это не «шарага». Для нас это «шарага», но для многих. МГУ — это не только Крачковский и Марк. Это… это фундамент. Если мы сейчас всё бросим, мы просто признаем, что они нас победили. Что мы слишком слабы для этой Башни. Она верила в ценность этого места как в священный артефакт. Для неё уход был не освобождением, а капитуляцией, признанием того, что ты «второй сорт». Егор Рихтер долго смотрел на свои кроссовки, а потом поднял взгляд на громаду здания. — Я боюсь своего будущего, — признался он вслух, и это было самое честное, что он сказал за неделю. — Вдруг выяснится, что без Башни меня нет? Что Рихтер существует только пока у него есть студенческий в кармане? А без него — я просто пустое место. Я же всю жизнь учился — школа, бакалавриат, магистратура. Вдруг я, кроме того, что учиться, ничего и не умею, и без этого меня нет? Марина подошла вплотную и коснулась его предплечья. — Ты есть, Егор. Всё равно есть. С Башней или без неё. Ты — это не твоё личное дело в деканате. Рихтер горько усмехнулся. Ему хотелось ей верить, но тень от здания МГУ, падавшая на них, была слишком длинной и слишком холодной. *** Лекция Крачковского тянулась как вязкий сироп. Профессор объявил пятиминутный перерыв, и аудитория наполнилась приглушенным ропотом. Егор сидел на последней парте, зажатый между Мариной и Петром, как в окопе. Катя возникла перед ними внезапно. Она выглядела чужеродно — слишком яркая, слишком живая, слишком «дорогая». — Егор, можно поговорить? — она игнорировала остальных, глядя только на него. — Да, говори, — Егор даже не поднял головы от тетради, в которой бессознательно рисовал острые углы. — Егор, не при всех, — Катя нетерпеливо качнула плечом. Егор горько усмехнулся, бросая взгляд на притихших друзей. — Да говори. У нас, у плебеев, секретов друг от друга нет. Марина напряглась, а Егор нервно поправил очки. Катя нахмурилась, её идеальный лоб прорезала складка раздражения. — Егор, ты со своей упертостью до добра не доведешь. Пару слов буквально. Егор вздохнул. Внутри него всё кричало о желании остаться в тени, но он понимал: если не встанет сейчас, она устроит шоу прямо здесь, привлекая внимание Крачковского. Он поднялся — резко, угловато, просто чтобы она поскорее «отвязалась» и перестала стоять над душой своим облаком парфюма. Они вышли в пустой коридор 22-го этажа. Высокие окна и белые люстры заливали пространство холодным светом. — Я знаю, что ты у нас очень правильный, — начала Катя, прислонившись к стене, — но приходи на день рождения. — Нет, Катя, я не хочу, — Егор смотрел куда-то сквозь неё. — А ведь мне ты нравишься, — она сделала шаг ближе, понизив голос до интимного полушепота. — Ты очень красивый, Рихтер. Хоть и похудел, осунулся… Но глаза красивые. А ведь если… если мы не займемся этим… ну, не отметим праздник мой… я ведь полюблю другого. Егор посмотрел на неё с такой усталостью, будто перед ним был не человек, а сложная и ненужная теорема. — Люби кого хочешь, Катя. Мне вся эта история нахрен не упала. Её лицо на мгновение исказилось. Катя не привыкла к таким отказам. — Ты ведешь себя как девочка-девятиклассница! Тебе что, сложно? Или ты хочешь быть святее папы римского? — в её голосе зазвенела сталь. — У меня просто есть мысли, выходящие за рамки твоих праздников, — отрезал он. — Нет, Катя. Я не приду. — Ты не так воспринимаешь мир! Ты думаешь, я хочу тебе плохого? — А ты мне сейчас хорошее предлагаешь? — Егор прищурился. — Да, хорошее! Выпить, потрахаться, погулять… Что в этом, чёрт возьми, плохого для парня в твоем возрасте? — Нет значит нет. Катя резко подалась вперед и положила руки ему на плечи, сжимая их пальцами с безупречным маникюром. — Ну я же прошу… Всего лишь одна просьба. Она не просто обняла его — она притерлась к нему всем телом, чувствуя его костлявую спину через тонкую ткань куртки. Когда он попытался вырваться, она резко, по-хозяйски, вцепилась в него. — Да брось ты, Рихтер, — прошептала она, и запах её мятного ликера ударил ему в лицо. — Твои молитвенники не видят, что у тебя под штанами, а я вижу. Её руки не просто коснулись его, она впилась в него — грубо, по-мясницки, без тени ласки. Это был захват, лишающий воли. Она сжала пальцы так сильно, что Егор почувствовал резкую вспышку боли, прошившую низ живота. Она смеялась ему в шею, пока он задыхался от отвращения. Это было не соблазнение, а маркировка территории. Она проверяла его реакцию так, будто копалась в содержимом мусорного бака, надеясь найти там хоть каплю животного отклика, который оправдал бы её собственную пустоту. Егор почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Он спокойно, но твердо убрал её руки со своих плеч. — Если на этом всё, разговор окончен. Он уже развернулся к двери, когда она с силой обхватила его сзади, обнимая и намеренно трогая за пах. — Нет, не всё! — выдохнула она ему в затылок. Она попыталась развернуть его к себе для поцелуя, жадно и настойчиво, с силой, в которой не было ни капли нежности — только желание подчинить. Её пальцы впились в него, грубо и требовательно, проверяя его на прочность там, где мужчина наиболее уязвим. Это был не флирт, а обыск. Она пыталась нащупать в нём хоть какую-то реакцию, чтобы доказать себе: он такой же, как все, он под контролем. Егор почувствовал, как к горлу подкатывает кислый привкус желчи. Запах её дорогих духов, смешанный с запахом старого МГУ, вдруг стал невыносимым, удушающим. Её близость казалась ему липкой, как сырая нефть. В его мире её предложение «потрахаться» звучало как издевательский смех на похоронах. Он чувствовал не возбуждение, а физическое осквернение. В этот миг всё величие 22-го этажа схлопнулось до точки боли и тошноты. Егору показалось, что на него вылили ведро помоев в алтаре. Каждый нерв кричал об осквернении. Он не чувствовал возбуждения — он чувствовал, как внутри него что-то умирает, съеживается под её уверенными, липкими пальцами.Когда он наконец отшвырнул её руки, его собственные ладони казались ему чужими, испачканными в чем-то жирном и невидимом. Он вытирал их о джинсы, судорожно, до красноты, но ощущение чужого, насильственного тепла не проходило. К горлу подкатил горячий ком, во рту стало горько, как от раздавленной таблетки. Егор резко уклонился. Он с силой разнял её руки, едва не оттолкнув её, и молча, не оборачиваясь, пошел обратно в аудиторию. — Что, страшно?! — полетело ему в спину. Катя стояла посреди коридора, раскрасневшаяся и злая. — Тебе больно, да? Маленький правильный Егорушка боится жизни! Трус! Трус! — её голос сорвался на визг. Для неё мир был прост: есть удовольствие и есть страх. Если он отказывался от удовольствия, значит, им правил страх. Она не могла допустить, что Рихтер просто видит дальше её баров и постелей. Назвать его трусом было единственным способом не признать себя ничтожной перед лицом его тихой, ледяной честности. Егор вошел в аудиторию и тяжело опустился на свое место. Пётр тут же придвинулся ближе. — Что там она тебе сказала? — На день рождения звала, — Егор вытер ладонью лоб, на котором выступил холодный пот. — Я отказал, она теперь обиделась. Марина, которая всё это время не сводила глаз с двери, мрачно посмотрела в сторону коридора, откуда возвращалась разъяренная Катя. — Дура она… — прошептала Марина с редкой для неё злостью. — Расфуфыренная дура. Вернувшись на место, на паре он перестал слышать голос Крачковского. Буквы в тетради расплывались, превращаясь в черных тараканов. Он чувствовал место её прикосновения как незаживающий химический ожог. Ему хотелось содрать с себя кожу. Аудитория, которая была его «окопом», стала клеткой. Он ловил на себе взгляды Кати и чувствовал себя объектом на разделочном столе. Будто он подвел свою чистоту, позволив этому случиться. Когда лекция закончилась, Егор первым вылетел из аудитории. Он добежал до туалета, закрылся в кабинке и его вырвало жёлчью. Он стоял, опершись лбом о холодную кафельную стену, и дрожал. Он понял, что Катя не просто «обиделась». Она забрала у него право на собственное тело, превратив его в полигон для своих капризов. Москва больше не казалась ему городом возможностей — она стала городом, где тебя могут сожрать просто потому, что ты показался «вкусным». *** Вечер в общежитии ГЗ пах чем-то застоявшимся: ветхостью, старыми книгами, пыльным линолеумом и безнадегой. Егор после пар вернулся в свою комнату абсолютно выпотрошенным. Он не чувствовал ног, но еще острее ощущал пустоту в желудке, которая перекликалась с пустотой в душе. Он сидел за столом, не снимая куртки. Перед ним на засаленной газете лежали куски дешевой, розовой до неестественности колбасы — той самой, в которой бумаги, сои и краски больше, чем мяса. Он жевал её медленно, почти не чувствуя вкуса, и запивал «химическим» лимонадом ядовито-желтого цвета. Газировка обжигала горло искусственной лимонной кислотой, оставляя на языке приторный налет, но Егору было плевать. Эта примитивная еда была единственным, на что хватило сил и денег. Из-за стены доносился шорох — Кирилл в своей комнате работал над картой. Слышно было, как перо скрипит по ватману, выводя идеальные изогипсы. В дверь сухо постучали. Егор замер с куском колбасы в руке. — Заходи, не заперто. Дверь открылась, и Кирилл вошел с тем самым выражением лица, которое Егор ненавидел больше всего — смесью превосходства и педантичности. Кирилл не стал ждать приглашения. Он прошел вглубь комнаты и бесцеремонно сел на край кровати Егора, аккуратно расправив складки на своих брюках. Егор обернулся к нему, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ты чего пришел? — голос прозвучал глухо и враждебно. Кирилл обвел взглядом скудную трапезу Рихтера, задержавшись на банке лимонада, и тонко улыбнулся. — Ты мусор сегодня не вынес, Егор. Пакет уже через край пошел. Егор отвернулся к окну, где в темноте ноябрьской ранней ночи стояла Башня. Выговор с Крачковским, недавний приезд Сони, насилие в коридоре МГУ, ледяной холод Башни — и теперь этот пакет. Масштаб проблем казался абсурдным. — Я вынес его сам, — ровным тоном добавил Кирилл, внимательно наблюдая за реакцией соседа. — Я забыл, — бросил Егор. — Просто забыл. Он ждал, что Кирилл начнет нотации или язвительные шутки, но тот продолжал сидеть на его кровати, создавая невыносимое физическое давление самим своим присутствием. В этой тесной комнате, пахнущей дешевой едой. Кирилл продолжал сидеть на кровати, и в его неподвижности было что-то рептильное. Он долго смотрел, как Егор запивает колбасу ядовитым лимонадом, а потом вдруг его лицо смягчилось. Но это сочувствие было страшнее любой злобы. — Я вижу, Башня и тебя перемалывает, — произнес он убийственно спокойным тоном. Егор замер, чувствуя, как лимонадный газ неприятно щиплет в носу. Слово «перемалывает» идеально легло на его внутреннее состояние. — Да, — Егор криво усмехнулся. — Молох российского образования. Жрет и не давится. Кирилл медленно кивнул, глядя на обшарпанный подоконник. — Домой тебе надо, Егор. В Калугу свою. Не приняла тебя Москва. Ты для неё — инородное тело. — А смысл мне дома? — Егор резко повернулся к нему, и в голосе прорезалась отчаянная хрипотца. — Туризмом я всё равно не хочу заниматься, водить группы по трем старым церквям… Образования у меня нет. Если я сейчас уйду — я никто. Пустое место с фамилией, которая ничего не значит. Кирилл встал. Он поправил на себе идеально отглаженную домашнюю футболку и посмотрел на Егора сверху вниз. Жалость в его глазах мгновенно испарилась, сменившись привычной ледяной брезгливостью. — Башня существует только для Башни, Рихтер. Ей плевать на твои смыслы. Ты и здесь никто. Сидишь в коконе, воняешь только этой дешевой колбасой и окурками… Окно хоть открыл бы, дышать же нечем. Он развернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Егор остался сидеть в тишине, оглушенный этим внезапным переходом от «сочувствия» к удару наотмашь. «И что приходил? — подумал Егор, чувствуя, как внутри всё сжимается от липкого страха. — Только жути нагнал». Слова Кирилла о том, что он «никто», эхом отдавались от стен. Егор встал и, повинуясь какому-то механическому импульсу, подошел к окну. Он рванул тяжелую раму на себя. В комнату ворвался холодный, колючий ноябрьский воздух, пахнущий городом, бензином и чужой свободой. Он доел последний кусок колбасы, который теперь казался совсем безвкусным, и бросил обертку в пустой пакет. Стены комнаты начали давить на него физически. «Надо пройтись», — решил он. Егор понимал: если он останется здесь один, в этом запахе колбасы и словах Кирилла, он окончательно сойдет с ума. Ему нужно было выйти туда, где Башня не будет смотреть на него со своего 22-го этажа, хотя он знал — от неё в этой Москве спрятаться почти невозможно. *** Егор вырвался из душного коридора старого общежития «Д» на улицу, и ноябрьский ветер тут же ударил его в лицо, выбивая остатки спертого воздуха общаги. Он поднял воротник куртки и оглянулся. Над ним, прорезая черное беззвездное небо, возвышалось Главное Здание МГУ. Башня из слоновой кости сияла тысячами желтых квадратов окон. Он смотрел на этот исполинский муравейник и видел в нем лишь гигантскую фабрику по переработке человеческих душ. Егор замер, пораженный внезапной мыслью: за каждым из этих светящихся окон сидит человек. В одной комнате — свой «Кирилл», старательно вычерчивающий идеальную карту, встроившийся в систему, но не замечающий, как эта самая система методично выпивает из него жизнь, превращая в холодную функцию. А в соседней комнате — свой «Егор», раздавленный, задыхающийся, смотрящий в пустую стену. Их тысячи. Тысячи одиночеств, запертых в гранитных ячейках под шпилем. От этого осознания масштаб его собственной пустоты стал по-настоящему космическим. Он развернулся и пошел прочь. Ему нужно было бежать с этой территории. Егор шел по Университетской площади. Ноябрь уже содрал с лип последнюю листву, их голые черные ветви царапали небо, как скрюченные пальцы. Трава на газонах пожелтела и слегла, покрывшись слоем городской грязи. Асфальт под ногами был скользким от слякоти. Физическое увядание природы идеально резонировало с его внутренним распадом. Он вышел на смотровую площадку Воробьёвых гор. Внизу раскинулась ночная Москва — гигантская, мерцающая, равнодушная. Огромной летающей тарелкой светился стадион Лужники. Город жил своей жизнью, в которой не было места ни географии, ни отчисленным студентам, ни Рихтерам. Егор повернул налево и побрел вдоль одинокой улицы Косыгина, мимо храма Живоначальной Троицы. Тёмные купола тускло блестели в свете фонарей, но даже они сейчас не вызывали в нем никаких чувств — ни утешения, ни веры. Только глухую тоску по дому, которого, по сути, больше не было. Дальше его путь лежал вниз, вдоль Воробьёвского шоссе. Он прошел по Сетуньскому мосту, слушая, как внизу черная, тяжелая вода речки Сетунь безропотно вливается в широкое русло Москвы-реки, растворяясь в ней без следа. Как и он сам растворялся в этом городе. Пройдя под гулкими пролетами Краснолужского моста, Егор вдруг остановился и обернулся. Там, далеко позади, над темными массивами деревьев всё еще возвышалась Башня МГУ. В ночной перспективе она казалась еще более монументальной и зловещей. «Она видит меня», — пронеслась в голове параноидальная, липкая мысль. Как всевидящее око, система продолжала следить за своим сбежавшим элементом. Он ускорил шаг. Слева мерно и тяжело гудела ТЭЦ, выбрасывая в небо клубы белого пара. На другом берегу Москвы-реки молчаливыми призраками прошлого застыли башни Новодевичьего монастыря. Набережная казалась бесконечной. Впереди, сквозь морозную дымку, уже вырисовывался силуэт еще одной высотки — здания МИДа. Егор шел, механически переставляя ноги. Показался стеклянный горб моста Богдана Хмельницкого, а по левую руку выросла громада Киевского вокзала. Сердце предательски сжалось. Именно на этот перрон он когда-то сошел с поезда, полный надежд, сжимая в кармане приказ о зачислении. И именно оттуда уехала Соня, увозя с собой последние остатки его прежней, понятной жизни. Поплутав по враждебным пешеходам столичным развязкам, где тротуары внезапно обрывались грязными обочинами, он наконец поднялся на Бородинский мост. Ветер над рекой был пронизывающим. Егор остановился на середине моста и медленно огляделся по сторонам. На юге, во тьме, за ним всё еще наблюдала Башня из слоновой кости МГУ. На западе в небо вонзались ледяные стеклянные клыки Москва-Сити. На севере высились шпиль гостиницы «Украина», массивный белый куб Дома Правительства и мрачная высотка на Кудринской площади. А прямо по курсу, на востоке, замыкая этот капкан, довлела ступенчатая готика Башни МИДа. Он оказался в ловушке. Архитектура власти, амбиций и подавления взяла его в кольцо. Город состоял из башен, и ни в одной из них ему не было места. «Вавилон, — подумал Егор. — Мало москвичам одной башни из слоновой кости, они ещё понастроили». Спустившись с моста на Смоленскую площадь, Егор свернул налево и оказался на Старом Арбате. И здесь, будто по заказу, сорвался противный, мелкий ноябрьский дождь. Улица была полна людей. Они смеялись, прятались под зонтами, перебегали от кафе к магазинам. Светились витрины, играла музыка. После монументальной пустоты набережных эта суета ударила по ушам и нервам. Дождь смешивался со слезами на лице, которых Егор даже не замечал. Он шел сквозь эту яркую, живую толпу абсолютно прозрачным призраком. Люди задевали его плечами, но он не чувствовал их тепла. В голове, в такт тяжелым шагам по мокрой брусчатке, билась только одна пульсирующая мысль: «Тысячу раз в секунду бешено сердце бьётся. Снова печаль рекой льётся через края… Мимо проходят люди, вместо них остаётся наедине со мной меланхолия». Этот город не перемалывал его. Он просто его не замечал. Дождь усилился, превращая Старый Арбат в зеркальный лабиринт, по которому расплывались неоновые огни. Егор шел медленно, чувствуя, как куртка тяжелеет, впитывая воду. Возле магазина «Презервативная» рядом с непримечательным, но очевидно дорогим баром, под белёсой вывеской, он увидел их. Катя и Марк вывалились из дверей бара в облаке табачного дыма и перегара. В них не осталось и следа от той холодности, которую они носили в аудиториях МГУ. Это был чистый декаданс: Марк, с расхристанным воротником дорогого пальто, прижал Катю к мокрой стене, его пальцы грубо вплелись в её промокшие волосы. Катя, запрокинув голову, жадно и хрипло смеялась, пока его губы впивались в её шею. Они целовались с каким-то остервенелым отчаянием, словно пытались заглушить в себе тот же страх пустоты, который гнал Егора по ночным улицам. В свете вывески их лица казались восковыми масками. В розовом мерцании вывески они казались персонажами дурного кино. Марк прижимал Катю к стене с такой жадностью, будто хотел не поцеловать, а поглотить, стереть её с лица земли. Её смех, хриплый и надтреснутый, тонул в шуме дождя. В этом было что-то глубоко порочное — в том, как её шелковое платье намокло и прилипло к телу, как его пальцы сминали дорогую ткань. Глядя на них, Егор видел не страсть, а агонию элиты. Егор остановился в нескольких шагах. Он вытащил сигарету, чиркнул зажигалкой, и огонек на миг осветил его бледные щеки. — Блудница Вавилонская, — негромко произнес он, выпуская дым. Глядя на то, как пальцы Марка сминают ткань её платья, Егор почувствовал, как фантомная боль снова прострелила его. Ему показалось, что это не Марк, а он сам снова прижат к холодной стене 22-го этажа, и чьи-то жадные, липкие руки лишают его воздуха. К горлу подкатил знакомый привкус жёлчи — тот самый, из туалета ГЗ. Дождь был холодным, но Егору казалось, что он стоит в кипятке. Его начало мелко трясти; это была не дрожь от холода, а вибрация сорванной струны. Они его не заметили. Для них мир сузился до этого грязного пятачка тротуара и животной тяги друг к другу. Егор развернулся и пошел дальше. Эта низменная сцена осталась за спиной, как еще одно доказательство того, что Башня внутри гниет так же интенсивно, как снаружи сияет её мрамор. Когда он чиркнул зажигалкой, его пальцы не слушались. Огонек дрожал. Выпустив дым, он почувствовал странное, мертвое спокойствие. Это было спокойствие человека, который увидел дно колодца. Он понял, что теперь он никогда не сможет просто сидеть в аудитории и слушать их голоса. Между ним и миром «элиты» теперь стояла эта стена, вымазанная дождем, перегаром и чужой слюной. Он развернулся и пошел прочь, чеканя шаг, стараясь не чувствовать, как мокрая одежда липнет к коже — так же мерзко, как её руки в тот день. Дождь затекал за шиворот. Егор пересек Арбатскую площадь и свернул на Знаменку. Город здесь стал строже, тише, имперское величие начало давить на него с новой силой. Он дошел до Боровицкой площади и замер под сводом Никольской часовни. Егор снова закурил — сигареты стали единственным, что удерживало его сознание от окончательного распада. Отсюда, снизу, Москва казалась лесом каменных идолов. Над ним высился Дом Пашкова — призрак былого просвещения. Справа грозил памятник князю Владимиру, чей огромный крест разрезал ночное небо. И, конечно, Кремль. Снова башни. Зубчатые, неприступные, равнодушные к человеку. Егор свернул на Волхонку. Громада Храма Христа Спасителя возникла перед ним как ледяная гора. Он вспомнил, как в сентябре, еще полный наивного восторга от Москвы, пытался зайти внутрь, но его выставили из-за рваных джинсов. Тогда это казалось обидной случайностью, теперь — закономерностью. Системе не нужны те, кто «не так одет» или «не так мыслит» Он поднялся на Патриарший мост. Слева горели рубиновые звезды Кремля, справа в черную воду Москвы-реки смотрел уродливый гигант — памятник Петру. Егор посмотрел вдаль, в ту сторону, откуда пришел. Там, за горизонтом, над силуэтами домов, он увидел — или ему почудилось сквозь пелену дождя и дыма — острый, как игла, шпиль МГУ. Башня всё еще следила за ним. Время перевалило далеко за полночь. Ноги налились свинцом, каждый шаг отдавался пульсирующей болью в висках. Егор вышел на Большую Якиманку, но силы внезапно покинули его, словно кто-то просто выдернул шнур из розетки. Мир вокруг поплыл. Голова закружилась от бесконечного никотина и голода. Он тяжело опустился на мокрую деревянную лавку, чувствуя, как холод пробирает до костей. Егор Альбертович Рихтер сидел, уронив голову на руки, и смотрел на свои дрожащие пальцы. Он понял, что потерялся. Не на карте Москвы — он находился на Якиманке, — а в самой жизни. Он был бесконечно далеко от Башни, далеко от Калуги, далеко от Сони. Вокруг была чужая, холодная ночь, и он не знал, хватит ли ему сил просто встать, чтобы дойти до ближайшего укрытия. Егор превратился в сгусток боли и сырости. Каждая затяжка отзывалась тошнотворным головокружением, а ноги стали чужими, будто сделанными из мокрого ватмана. Он сел на лавку не потому, что решил отдохнуть, а потому что гравитация Башни, преследовавшая его весь путь, наконец одержала победу, пригвоздив его к этой мокрой древесине. Логика бессильна, когда у тебя нет сил даже на то, чтобы вспомнить, в какой стороне дом» Над ним качался фонарь, отбрасывая на мокрый асфальт длинную, ломаную тень, которая была единственным, что у него осталось. Егор выудил из кармана смартфон. Экран полыхнул неестественно белым светом, выжигая сетчатку. Он попытался разблокировать его, но пальцы, окоченевшие от сырости и превратившиеся в чужие, непослушные обрубки, лишь беспорядочно мазали по стеклу. Он смотрел на карту в приложении — сплетение синих, зеленых и красных нитей, — и не мог понять, что они значат. Эти линии больше не складывались в маршрут, они были просто каракулями на светящейся панели. Его разум, привыкший выстраивать сложные логические цепочки, окончательно сдался перед биологией — голодом, холодом и запредельной усталостью. — Друг, ты что-то совсем какой-то странный, — раздался рядом приглушенный, но удивительно живой голос. Егор с трудом заставил себя поднять голову. Из размытого марева дождя проступило лицо. Года двадцать три, может, двадцать четыре. Просто одет, лицо скуластое, открытое, с мягкой тенью щетины. Взгляд был не колючим, как у людей из «Башни», а каким-то… земным. — Не узнал меня? Мы с тобой один раз в «Макдоналдсе» на Манежной виделись, — парень протянул руку, и от него пахнуло теплом и легким хмелем. — Федей зовут. А ты Егор. Рихтер пожал ладонь, и в затуманенном мозгу всплыл обрывок воспоминания: октябрь, мимолетный разговор. — Да… помню. — Друг, ты чего тут делаешь так поздно? — Федя присел рядом. — Я ходил, ходил… и потерялся, — честно ответил Егор. Фраза прозвучала жалко, но сил на ложь не осталось. — Все мы потерялись в этом городе, — философски заметил Федя. — Куришь? Егор достал пачку. Там перекатывалась последняя сигарета — тонкая, помятая. Федя взглянул на неё и покачал головой: — Последнюю не берут. Он резко встал, заприметил кого-то в паре десятков метров, быстро сходил туда и вернулся, сжимая в руке две «стрельбушные» сигареты. Одну протянул Егору. Закурили. Дым показался Егору легким, почти невесомым, но он на мгновение унял дрожь в коленях. — Я вот к одногруппнику своему липецкому приехал, — Федя выдохнул струю дыма в ноябрьскую мглу. — Перед армией еще виделись много лет назад. Звал: «приезжай, приезжай». А сам бабу себе нашел. А эти все любви — это что? Это же конец дружбе. Я-то чувствовал, что третий лишний. Они говорят мне, конечно, ради приличия: «останься, останься», а глазами на дверь. Я и сказал: «Поеду я домой». Сейчас на Павелецком отсижусь, да на поезд. Москва вот так людей, Егор, меняет. Хорошо жить в провинции. — Да, Федя, меняет Москва людей, — Егор смотрел на свои руки, которые всё еще мелко ходили ходуном. — Сегодня вот словил депрессию… Вышел из МГУ в девять вечера, а сейчас вообще не знаю, где я. — Жесть, друг. И метро закрыто. — Москва — это Вавилон, — прошептал Егор. — Вытягивает все силы. — А сидишь ты на Большой Якиманке, — Федя уверенно кивнул в сторону дороги. — Давай такси на два адреса закажем: тебя до МГУ довезет, а меня на Павелецкий. Егор представил карту Москвы, масштаб расстояния, и его охватил ужас. — Что ты… я сам дойду. — Куда ты дойдешь? — Федя усмехнулся, и в его глазах блеснуло доброе лукавство. — Если дойдешь, то только до Склифосовского. Там таких полно… У тебя даже руки трусятся. — У меня денег нет, — выдавил Егор, чувствуя, как краснеют щеки. — Разбогатеешь — в долларах вернешь, — Федя улыбнулся и уже тыкал пальцем в экран телефона. Через пять минут к бордюру подкатило такси. В салоне было жарко, пахло дешевым ароматизатором «новая машина», но для Егора это был рай. Они ехали по ночной Москве, пустой, вылизанной дождем, без пробок и суеты. Город проносился мимо, как декорация к чужому фильму. Машина мягко затормозила у Клубного входа Главного Здания. Егор посмотрел на Федю. — Спасибо, что не оставил в беде. — Человек человеку друг, — просто ответил Федя, пожимая ему руку. — Сегодня ты поможешь, завтра тебе помогут. Бывай! Машина сорвалась с места, увозя Федю в сторону вокзала. Егор остался на крыльце. Огромная махина из слоновой кости уходила вверх, в туман. Он достал ту самую «последнюю» сигарету из своей пачки и чиркнул зажигалкой. Огонек дрожал, но горел. Он стоял на пороге своего Вавилона, абсолютно изможденный, но живой. И впервые за долгое время шпиль над головой не казался ему копьем, пригвождающим его к земле. *** Егор вошел в блок, не зажигая света. Тьма прихожей была милосердной — она скрывала его бледность и дрожащие руки. Из комнаты Кирилла не доносилось ни звука, лишь ровное, тяжелое дыхание спящего соседа отсекало тишину. Егор прошел в ванную, в верхней одежде. Здесь, в тесном пространстве, облицованном старой треснувшей плиткой, пахло сыростью и хлоркой. Он запер дверь на защелку. Звук металла о металл прозвучал как затвор винтовки — теперь он был в безопасности, в своей маленькой камере пыток. Он включил воду. Ржавая струя ударила в фаянс, наполняя помещение гулом. Егор не ждал, пока она прогреется; он сорвал с себя одежду — ту самую куртку, которую трогала Катя, джинсы, пропитавшиеся запахом сигарет и дождя. Он бросил вещи в угол, словно это были куски заразной плоти. Егор встал под ледяной поток. Кожа мгновенно покрылась пупырышками, дыхание перехватило, но он только сильнее выкрутил кран. Он взял кусок хозяйственного мыла — грубого, пахнущего щелочью и дешевым жиром — и начал тереть плечи, грудь и руки. Он тер так сильно, что кожа покраснела, а местами начали проступать тонкие капилляры. Ему казалось, что «грязь» пропитала его насквозь. Перед глазами, как заевшая пленка, прокручивались кадры: пальцы Кати у него в паху, её хриплый смех у стены бара, жадные руки Марка. — Munda me, Domine… — шептал он, срывая голос, — Очисти меня, Господи… Но латынь не спасала. В этом грязном душе ГЗ, под светом тусклой лампочки, он чувствовал, что «Блудница Вавилонская» — это не Катя там, на улице. Это зараза, которую он принес на себе сюда. Он чувствовал себя сосудом, в который плюнули, и никакая ледяная вода не могла вымыть этот привкус из его сознания.