Глава ХХI. Воробей

Пятое декабря началось с ощущения веса. Не того веса, что дарит опору, а того, что придавливает могильной плитой. Егор открыл глаза и несколько минут просто смотрел на белёный потолок, чувствуя, как внутри него ворочается тяжелая, неповоротливая бессмысленность. Зачем разжимать веки? Зачем наполнять легкие этим спертым воздухом, в котором вязнет даже звук? В ванной комнате за стенкой слышался шум воды. Кирилл, человек — малахитовая шкатулка, яростно плескался и вполголоса материл таракана, посмевшего вылезти на кафель. Этот живой, бытовой гнев соседа казался Егору звуком из другой галактики. Егор потянулся к телефону. Рука была холодной и чужой. Один пропущенный. Соня. «Прости, забегалась, дела хорошо, ты как? Деньги нужны?» Он перечитал сообщение дважды. «Забегалась». «Дела». В голове тут же, как послушный пес, взвыла обида. «Сразу не ответила — значит, есть дела поважнее. Значит, я — это то, что можно отложить на потом. То, что можно откупить деньгами». Егор не стал набирать ответ. Он просто закрыл чат, и экран погас, отразив его бледное пятно вместо лица. Мир сузился до размеров этой душной комнаты. Он сел на кровати, подошел к окну и прижался лбом к стеклу. Башня. Она стояла там, вонзаясь в брюхо низких туч своим нелепым шпилем. — Башня… — прошептал он, и стекло запотело от его дыхания. — Башня из слоновой кости. Как же ты мне надоела. Голос сорвался на хрип. Он поднял глаза к небу, которое за гранитными зубцами казалось просто грязной простыней. — Бог, если ты есть, почему ты оставил меня? Почему я не слышу тебя?! Он резко обернулся, ища хоть какой-то зацепки, и взгляд упал на полку. Там, в пыльном полумраке, выстроился его странный пантеон. Чётки-розарий, маленькая Дева Мария с кротким лицом, рядом — иконка Терезы сердца Иисуса, прислоненная к стене. И тут же, между ними — Хозяйка Медной горы. Тяжелая, малахитового цвета статуэтка, которую Кирилл всучил ему когда-то как награду за «спасение от смерти». — Вы холодные камни и пластмасса… — выдохнул Егор, чувствуя, как к горлу подкатывает едкая желчь. — Пустышки. *** Щелкнул замок ванной. Кирилл вышел, распространяя запах мыла и пара. Егор, не глядя на него, проскользнул внутрь. Он плеснул в лицо ледяной водой, пытаясь смыть липкий слой ночного кошмара. Протер стекла очков. Из зеркала на него смотрел чужак. Лицо было бескровным, обтянутым тонкой, почти прозрачной кожей с огромными тёмными синяками под глазами. Голод, недосып и этот вечный холод ГЗ превратили его в тень. Из зеркала смотрела сама вонь этого здания — смесь формалина, старой мебели и человеческого отчаяния. Егор машинально натянул синее худи, схватил рюкзак. Внутри лежал доклад по английскому — аккуратные листы про Лаперуза. Великий мореплаватель, который исчез в океане. Какая ирония. Во внутреннем дворе всё было без изменений, и эта стабильность казалась Егору высшей формой садизма. Та же самая елка, похожая на облезлый конус. Те же самые колонны. Башня, которая не просто стояла, а надзирала. Небо висело так низко, что, казалось, шпиль вот-вот проткнет его, и на город выльется черная жижа. Мир был врагом. Каждое движение воздуха, каждый шорох был направлен против него. Мимо проходили студенты; они смеялись, обсуждали какие-то зачеты, спорили, куда пойти вечером. Их голоса казались Егору набором случайных звуков, лишенных смысла. «Они не понимают. Никто не понимает. Башня не понимает меня, она просто переваривает мои кости». Егор закурил. «Я не хочу жить», — подумал он так просто, будто констатировал погоду. — «Она смотрит на меня. Прямо сейчас». Он поднял голову к вершине здания. Ему казалось, что Башня — это живое, древнее существо с тысячью светящихся глаз-окон, которое равнодушно наблюдает за тем, как он догорает. Докурив, Егор достал ещё одну сигарету, жадно затянулся, обжигая легкие горьким дымом. Дым растворился в сером мареве. Егор отбросил бычок в сторону елки и, поправив лямку рюкзака с мертвым Лаперузом, вошел внутрь. В Башню из слоновой кости. *** Лифт Главного здания представлял собой тесную металлическую капсулу, набитую людьми до предела. Егор оказался втиснут в самый угол, прижатый чужими плечами и шуршащими пуховиками к холодной старой зеркальной панели. В воздухе стоял густой замес из запахов влажной шерсти, дешевого парфюма и мятной жвачки. Вокруг него кипела жизнь: кто-то лихорадочно повторял темы, кто-то спорил о вчерашнем матче, кто-то просто смеялся, глядя в экран смартфона. Егор смотрел на их отражения в мутном, заляпанном пальцами зеркале. Они были яркими, резкими, существующими. А он — лишь серым пятном в углу кадра. «Если лифт сейчас оборвется, — подумал Егор, глядя на затылок впереди стоящего парня, — они будут кричать. А я, наверное, даже не успею испугаться. В масштабах этой Башни, в масштабах этой толпы, я — просто погрешность. Минус один. Статистика. Интересно, заметят ли они вообще моё отсутствие? Или в списках просто освободится одна строчка, и Крачковский с облегчением вычеркнет фамилию, которая так раздражала его своим безволием?» Лифт дернулся, останавливаясь на этажах, выплевывая порции студентов и вбирая новых. Каждый раз, когда двери открывались, Егор чувствовал прилив ледяного сквозняка из коридоров, но внутри него уже ничего не согревалось. Он был как инородное тело в этом лифте — мертвая клетка, которую живой организм пока еще тащит вверх по инерции. На двадцать втором этаже воздух казался более разреженным и сухим. Егор вышел из лифта, и его ботинки привычно заскрипели по паркету. Возле аудитории уже собралась группа. Катя что-то оживленно шептала Марку, а Марина стояла чуть поодаль, нервно теребя ремешок сумки. Увидев Егора, она сделала шаг навстречу. В её глазах снова заплескалось то самое беспокойство, которое Егор теперь воспринимал как угрозу своей тишине. — Егор! Ты чего опоздал чуть-чуть? — спросила она, заглядывая ему в глаза. — Ты же обычно раньше всех приходишь, под дверью сидишь. Егор замер на мгновение. Ему стоило огромных усилий поднять уголки губ, натягивая привычную, уже порядком износившуюся маску «нормальности». Этот жест отозвался физической болью в мышцах лица. — Да так… — голос прозвучал глухо, будто из глубокого колодца. — Долго ждал, пока сосед помоется. Кирилл сегодня решил устроить банный день. Марина не улыбнулась в ответ. Она подошла ближе, и её брови сошлись у переносицы. — Егор, да на тебе лица нет. Ты серый какой-то. Ты вообще спал? Внутри Егора что-то болезненно дернулось. «Зачем? — подумал он, глядя на её шевелящиеся губы. — Зачем ты это делаешь, Марина? Всего два дня назад ты кричала, что тебе тошно от моей депрессии. Ты говорила, что я эгоист, что я тяну тебя на дно. Ты же сама поставила между нами это стекло. Так зачем теперь ты пытаешься его разбить? Чтобы снова убедиться, что я пустой? Чтобы снова разозлиться, когда я не смогу дать тебе того тепла, которого у меня нет?» Его охватило глухое раздражение. Ему хотелось крикнуть ей, чтобы она оставила его в покое, чтобы не смела касаться его своей жалостью, которая была лишь обратной стороной её страха. Но он только поправил очки и ответил максимально ровно: — Всё нормально, Марин. Просто устал доклад писать на инглиш. Всю ночь Лаперуза гонял. — Правда? — она недоверчиво прикусила губу. — Ну ладно… Идем, пара начинается. Двери аудитории открылись. Группа потянулась внутрь, заполняя ряды. Марина, как ни в чем не бывало, заняла место рядом с Егором, словно пытаясь этим безмолвным присутствием искупить свои слова на набережной. Она открыла тетрадь, достала ручку, приготовилась слушать. Егор сел рядом. Он положил перед собой папку с Лаперузом. В аудитории было тепло, пахло мелом и старым деревом, но Егору казалось, что он всё еще стоит на ветру у обрыва. Он открыл первую страницу доклада. Черные буквы английского текста расплывались перед глазами, как стая перелетных птиц, улетающих из гиблого места. Преподавательница, Ксений Николаевна, строго окинула аудиторию взглядом и постучала ручкой по столу. — So, who's going to start today? Egor Richter, are you ready with your Jean-François de La Pérouse? Егор медленно поднялся. Стул под ним противно скрипнул. Он чувствовал на себе взгляд Марины — выжидающий и тревожный. Он чувствовал холодный взгляд Башни за окном. Он был готов исчезнуть, как и его герой, в бескрайнем океане бессмыслицы. Егор встал. Бумаги в его руках дрожали, но не от страха, а от той самой внутренней вибрации, которая бьет механизм перед окончательной поломкой. Он начал читать. Его английский был катастрофой — это была не речь, а мучительное продирание сквозь колючую проволоку чужой фонетики. Он читал «Лаперуз» как «Ла-пе-ро-у-зе», путал времена, глотал окончания. Каждое слово давалось ему с трудом, как будто он жевал вчерашний черствый хлеб. Ксения Николаевна, женщина с лицом острым, как бритва, и глазами, привыкшими к безупречности, сначала морщилась. Потом начала поправлять. — Jean-François de La Pérouse, Егор. И не «was go», а «went». Простейшие вещи… Егор спотыкался, исправлял, но через предложение падал снова. Он чувствовал, как за его спиной замерла Марина, как Катя и Марк обмениваются красноречивыми взглядами. Каждое исправление преподавательницы ощущалось как удар стеком по пальцам. На фразе о крушении фрегатов «Астролябия» и «Буссоль» Егор окончательно запутался в трех соснах грамматики. Ксения Николаевна не выдержала. Она с силой хлопнула ладонью по столу. Звук был как выстрел. — Хватит! — отрезала она, переходя на «ты», что в стенах университета звучало как пощечина. — Хватит, Егор. Я не допускаю тебя до зачёта. В аудитории воцарилась такая тишина, что стало слышно гудение ламп под потолком. — Твой доклад — это сущий кошмар, — продолжала она, и её голос звенел от искреннего, почти физического возмущения. — Это не просто плохая подготовка. Это издевательство над английским языком. Ты его не знаешь совсем? У меня вопрос: как тебя вообще взяли в МГУ? Как ты школу окончил с такими знаниями? Егор стоял, опустив голову. Листы доклада в его руках казались теперь не историей мореплавателя, а свидетельством о его собственной неполноценности. — Как ты вообще живёшь, Рихтер? — бросила она, и это «как ты живёшь» ударило его больнее всего. — Это просто возмутительно. Ты — абсолютно бездарное существо. Два. Хочешь исправить — подойдёшь ко мне потом, если вообще найдешь в себе силы что-то выучить. Свободен. Слово «бездарное» эхом отозвалось в голове, резонируя с голосом Крачковского, с молчанием Сони, с холодным величием Башни. Та самая «маска механизма», которую он так тщательно натягивал утром, треснула и осыпалась острыми осколками внутрь, в самое сердце. Он не стал ничего отвечать. Не стал оправдываться. Егор рванул с места к своей парте, едва не сбив стул. Марина что-то испуганно крикнула: «Егор, стой!», — но он не слышал. Он сгреб рюкзак в охапку, схватил куртку, висящую на стуле, смял несчастный доклад и, не застегивая сумку, выбежал из аудитории. Он остановился на площадке перед аудиторией, тяжело дыша. Слово «бездарный» ввинтилось в него, как каленый шуруп. Если бы он был камнем, он бы выстоял. Если бы он был Марком, он бы рассмеялся в ответ и признал своё поражение. Если бы он был Кириллом, он бы заставил себя вызубрить этот доклад до последнего артикля. Если бы он был Катей, он бы заранее позаботился о своём эгоизме. Но Егор был живым — и в этом была его главная трагедия.У него всё еще была кожа, и эта кожа сейчас горела от унижения. Он с силой ударил кулаком по холодной дубовой стене, и острая боль в костяшках принесла секундное облегчение. Живой. Всё еще проклято живой. Эта жизнь мешала ему, она требовала воздуха, она заставляла сердце колотиться о ребра, как пойманную птицу Он летел по коридору 22-го этажа, и ему казалось, что стены Башни сужаются, пытаясь раздавить его, как того таракана, на которого утром ругался Кирилл. Куртка, которую он держал, прижав правой рукой к корпусу, вилась как знамя побеждённого во время триумфа. Боль от слов Ксении Николаевны была такой острой, что он физически задыхался. Это была не просто обида на оценку — это был окончательный диагноз, вынесенный самой Башней. Бездарный. Он не чувствовал веса рюкзака, не чувствовал, как легкие обжигает ледяной воздух лестничных пролетов. Егор бежал вниз, прочь от голоса Ксении Николаевны, прочь от жалостливого взгляда Марины. Каждый шаг по бетонным ступеням был ударом. «Где Ты?!» — билось в висках. Если Бог был любовью, то здесь, в ГЗ, Он был вакуумом. Так казалось Егору. Он рванул на себя тяжелую дверь коридора — из лестничного пролёта в лестничный пролёт. башня запутывала его, он не знал, где из неё выход. Ему нужно было пространство, где Башня перестанет давить потолком, стенами, деревом, мрамором, люстрами, паркетом. Снова дверь. Снова лестница. Башня издевалась, она запутывала его в своих бесконечных кольцах, превращаясь в лабиринт, из которого не было выхода. Он летел вниз, почти не касаясь перил, перепрыгивая через ступени. Он не искал лифт — лифт был клеткой. Он хотел коснуться земли. Наконец, последняя дверь поддалась. Егор вырвался в вестибюль корпуса В. Рванул к дверям. Морозный воздух ударил в грудь, как ледяной хлыст. Он выбежал на середину внутреннего двора и остановился, задыхаясь. Егор надел куртку. Здесь не было паркета — только грязный, покрытой наледью асфальт бесснежной московской зимы. Здесь не было люстр — только низкое, давящее небо цвета мышиной шерсти. Егор поднял голову. Башня всё равно была над ним. Она не отпускала. Она возвышалась над этим двором, как безмолвный идол, которому он принес в жертву свою душу, а получил в ответ лишь холодное «два». Рюкзак сполз с плеча. Егор стоял посреди этого пустого, выстуженного пространства, и его маленькая фигурка на фоне колоссальных стен казалась случайным пятном, которое Башня вот-вот сотрет своим ледяным дыханием. Егор стоял посреди двора, и мир вокруг него начал вибрировать, теряя четкость границ. Сначала пришла тошнота — резкая, кислая, подкатившая к самому горлу. Затем пространство перед глазами подернулось серой рябью, будто на старом телевизоре вылетел сигнал. Черные круги поплыли по краям зрения, сужая мир до крошечного, дрожащего пятна. Воздух вдруг стал густым и твердым, как гипс. Егор пытался вдохнуть, но легкие отказывались расширяться. Ощущение удушья переросло в животный, первобытный страх: ему показалось, что само время остановилось, чтобы дать ему умереть здесь, под надзором равнодушных каменных львов. Пальцы онемели. Он сорвал рюкзак с плеча, выхватил стопку листов с докладом и начал рвать их. Бумага поддавалась с сухим, колючим треском. — Бездарный… — хрипел он, разрывая историю Лаперуза на мелкие клочья. — Бездарный! Он рвал доклад с какой-то яростной сакральностью, будто уничтожал саму улику своего существования. Белые обрывки летели в грязь, смешиваясь со слякотью и солью. Шатаясь, Егор побрел в сторону. Ноги были ватными, голова кружилась так сильно, что небо и земля то и дело менялись местами. Он наткнулся на старую лавку под обледенелой грушей. Тяжело рухнул на доски, обхватив голову руками. Дыхание понемногу возвращалось, но на его место пришла пустота. Он машинально похлопал по карманам — сигарет не было. Пусто. Совсем ничего. И эта маленькая неудача стала последней каплей. Егор зарыдал. Это не были слезы обиды, это был надрывный, сухой плач человека, из которого вытравили всё живое. Плечи судорожно вздрагивали. Он плакал от голода, от вечного холода в комнате, от молчания Сони, от слов Ксении Николаевны, от собственной ненужности. Он поднял заплаканные глаза к небу. Там, за серым шпилем Башни из слоновой кости и туч, должно было быть что-то еще. Не может быть, чтобы всё заканчивалось этим двором и этой болью. — Где Ты? — прошептал он в пустоту, глотая соленые слезы. — Ну где же Ты?! Тишина Башни была ответом. Но в этой тишине, где-то на самом дне его сознания, шевельнулось что-то древнее, заученное еще в детстве, далекое от кластерных теорий и МГУ. Губы Егора, искусанные и сухие, начали двигаться сами собой. — Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с Тобою… Слова латинской молитвы, переведенной на русский, ложились на сердце, как холодный компресс на ожог. — Благословенна Ты между жёнами и благословен плод чрева Твоего… Ритм молитвы начал вытеснять хаос паники. Каждый слог был как ступенька, по которой он медленно поднимался из бездны удушья. Рябь в глазах начала рассеиваться. Егор замер, прислушиваясь к звуку собственного голоса. Он всё еще был здесь. Он сидел на лавке. Груша пахла горькой корой. Сердце всё еще билось, хоть и медленно, с трудом. Егор притих. Тишина, наступившая после молитвы, была хрупкой и пустой. Егор сидел неподвижно, глядя в одну точку перед собой, где среди черной, вытоптанной грязи бесснежной зимы белели рваные клочья доклада Лаперузе. И тут в это мертвое пространство влетело нечто живое. Маленький серый комок свалился с ветки груши прямо на обрывок бумаги. Воробей. Птица была такой же нелепой на фоне этого гранитного величия, как и сам Егор. Всклокоченные, грязноватые перья — как его нечесаные волосы; быстрые, испуганные движения — как его метания по коридорам. Они оба были здесь чужими. Воробей был взъерошенным, нахохлившимся от холода, похожим на сухой кулачок. Птица деловито и резко клюнула белый лист, надеясь найти в нем хоть какую-то питательную крошку, но наткнулась лишь на плотную целлюлозу и типографскую краску. Егор смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде не было ни умиления, ни радости — только голая, безоценочная констатация факта. — Даже ты… — прошептал он, и его голос, сорванный плачем, показался ему чужим. — Даже ты хочешь жить. А я не хочу. Или хочу… Или не знаю. Воробей смешно наклонил голову, глядя на Егора черным глазом-бусинкой. Он был крошечным на фоне колоссальных стен ГЗ, беззащитным перед этим ледяным ветром, но он не рассуждал о бездарности. Он просто искал еду. — Ты такой маленький, воробушек, — Егор почувствовал, как к горлу снова подступает ком, но уже другой — не острый, а тяжелый и соленый. — И такой беззащитный. Почти как я. Только ты не знаешь, что ты в Башне. Для тебя это просто… скала. Воробей, разочарованный отсутствием крошек, вдруг вцепился клювом в край небольшого клочка бумаги — того самого, на котором уцелела часть фамилии Лаперуза. Птица резко чирикнула, взмахнула крыльями и, подхватив листок как добычу, улетела вверх, скрывшись в серых переплетениях ветвей. Егору стало невыносимо, до физической боли грустно. Этот воробей, уносящий обрывок его позора, стал последним свидетелем его краха. Егор проводил его взглядом, пока птица не растворилась в сером небе. Он остался один на лавке. В голове пульсировала тихая, изматывающая грусть, но паника ушла, оставив после себя лишь выжженную пустыню и запах мокрой земли. Егор медленно поднял рюкзак. Он всё еще не знал, зачем ему вставать, но воробей, забравший часть его «бездарности» в свое гнездо, оставил в воздухе странный след — напоминание о том, что жизнь продолжается даже тогда, когда она кажется совершенно бессмысленной. В памяти Егора всплыл обрывок фразы, слышанной когда-то в церкви: «Не две ли малые птицы продаются за ассарий?». — Ну вот, я упал, — прошептал Егор, глядя на обрывки доклада. — Ты это видишь? Тебе есть до этого дело? Цвета вокруг окончательно выцвели. Башня больше не казалась угрожающей — она стала просто нагромождением серого камня, лишенным всякого смысла. Егор коснулся рукой лавки: дерево было холодным, но он не почувствовал холода — просто факт соприкосновения. Воздух стал безвкусным. В голове не осталось слов. Ни молитв, ни проклятий. Даже образ воробья подернулся дымкой. Остались только простые, серые команды: «Встать. Взять рюкзак. Идти». Он больше не искал ответов у Бога. Он вообще ничего не искал. Егор смотрел на грязь у ног и понимал, что он — это просто точка в пространстве.