Глава XXII. Отрок в печи огненной

Тот же день. Тот же мир. Мир, который окончательно потерял глубину. Он стал плоским, как некачественная ксерокопия, выполненная в бесконечных оттенках серого. Ломоносовский проспект тянулся перед Егором серой лентой, по которой механически ползли серые машины, обдавая тротуар серой кашей из талого снега и реагентов. Егор шел, не поднимая головы. Он не выбирал дорогу — ноги сами привели его к знакомому магазину. Внутри пахло дешевым кофе и подгнившими овощами. Он подошел к кассе и, не глядя на продавщицу, вытолкнул из себя только название сигарет. Голос был сухим, как прошлогодняя листва. Получив пачку, он так же машинально расплатился и вышел обратно в вязкий декабрьский полумрак. *** В комнате было тихо. Кирилла не было — видимо, жизнь всё еще кружила его в своих шумных потоках. Егор стянул с себя куртку, джинсы, свитер. Каждое движение было выверенным и безжизненным, словно он разбирал манекен. Он аккуратно сложил одежду, надел домашнее и лег в кровать, укрывшись одеялом до самого подбородка. И тогда слезы вернулись. Они текли беззвучно, обжигая виски и впитываясь в несвежую наволочку. Он не всхлипывал. Его тело просто избавлялось от лишней влаги, от остатков того тепла, которое еще теплилось в нем утром. Он плакал о Лаперузе, о воробье, о Соне, о том «бездарном существе», которым его назначили официально. Через какое-то время он встал. Во рту было горько и сухо. Он дошел до стола, налил из чайника мутной воды и выпил её жадными, большими глотками. Вода была ледяной и пахла хлоркой. Но егор не ощущал ни запаха, ни вкуса. Егор подошел к окну и толкнул раму. В комнату ворвался сырой, колючий воздух. Он закурил. Дым уходил в темноту, смешиваясь с туманом, который окутывал шпиль Главного Здания. Башня за окном казалась теперь единственным реальным объектом во вселенной. Комната — Башня. Башня — комната. Пространство сузилось до этого коридора судьбы. Всё остальное — Калуга, Москва, Англия, океаны — перестало существовать. Он не докурил. Просто затушил сигарету о подоконник и повалился обратно в постель, проваливаясь в тяжелый, липкий сон. Через час его вытолкнуло обратно в реальность. Он сел на кровати, чувствуя во всем теле свинцовую тяжесть. Снова попробовал заплакать, но внутри было пусто. Слёзы кончились, оставив после себя лишь саднящее чувство в глазницах. Он просто смотрел на стену, где обои отходили от сырости. Лязгнул замок. Вошел Кирилл. От него пахло улицей и какой-то суетой. Он бросил рюкзак, прошел мимо двери Егора, даже не взглянув на него. Кирилл не спросил, почему Егор в кровати среди дня, почему у него красные глаза и почему в комнате так холодно от раскрытого окна. В этой Башне каждый умирал в одиночку, и Кирилл, спасенный Егором, словно забыл об этом долге. Или просто не хотел. Или боялся. Или был увлечён своим горем. Егор проводил его взглядом. Обиды не было. Он протянул руку к полке. Среди «холодных камней» и пластмассы он нащупал чётки. Гладкие бусины легли в ладонь, принимая тепло его кожи. Егор сел, скрестив ноги, и начал перебирать их. Раз. Два. Три. Бусины щелкали в тишине комнаты. Башня за окном смотрела в ответ. Егор больше не молился словами — он просто мерил свою пустоту этими мелкими, круглыми шариками. Бусины скользили под пальцами — гладкие, равнодушные, отсчитывающие секунды его личного безвременья. С каждой бусиной из вязкой серости всплывал образ, сцена, звук, складываясь в огромный, неподъемный пласт прожитых четырех с половиной месяцев. Рефлексия накрыла его, как лавина, но теперь это была не острая боль, а монотонное, изматывающее пережевывание собственного краха. Он вспомнил тот первый день. Сентябрь, ещё теплое солнце и он, стоящий у выхода из метро «Университет». Огромный шпиль тогда не пугал, он ослеплял. Егор бежал из Калуги, бежал от душной провинциальной предсказуемости, надеясь, что Башня из слоновой кости станет его крепостью. А она стала его клеткой. В памяти всплыл восемнадцатый этаж — душный кабинет, где ему вручили студенческий. Егор вспомнил, как холодная синяя книжица легла в ладонь, и внутри отчетливо, почти физически кольнуло предчувствие: «Я не хочу здесь учиться. У меня плохое предчувствие». Он тогда заглушил этот голос. Он заставил себя верить в мечту, которой не существовало. Потом была нелепая, детская ложь. Как он вдохновенно врал одногруппникам про Мюнхен, пытаясь казаться сложнее, богаче, значимее. А потом — то позорное признание: «Ребят, я врал», которое прозвучало ещё жальче, чем сама ложь. Мысли мешались с текстами молитв. Он вспомнил, как читал Литанию Пресвятой Деве Марии, и слова «Башня из слоновой кости» — заставили его замереть. Он тогда поднял глаза на здание и ужаснулся совпадению. Святыня обернулась гранитной ловушкой. Бусина. Еще одна. Перед глазами встал Кирилл. Его записка пятилетней давности, найденная в пыли под потолком: «Башня раздавила меня». Эти слова тогда показались Егору странными, пока он сам не хватал Кирилла за руки, вытаскивая из раскрытого окна, спасая от Башни. Характер соседа — холодная, непроницаемая «малахитовая шкатулка» — теперь казался Егору единственным способом выжить здесь. Стать камнем, чтобы не чувствовать давления камня. Он вспомнил приезд Сони. Её глаза на площади у Киевского вокзала и это короткое, как выстрел, наставление: «Доучись». Она не понимала, что просит его досидеть срок в камере смертников. Вспомнил Петра, которому помогал на КСД, — Пётр в итоге выдержал и ушел в академ, вырвался, спасся. А Егор остался. Вспомнил истерики Марины, её сцены, её требования поддержки, которой в нем не было. Вспомнил Катю, её навязчивое внимание, её руки на своих плечах — всё это было каким-то липким, ненужным шумом. И над всем этим возвышался Крачковский. Его глаза, полные академической ненависти, его голос, вбивающий гвозди в крышку гроба Егоровской самооценки. Тупые, бессмысленные пары, где время превращалось в кисель. Сотни лиц, тысячи слов, холод коридоров, запах старья и пыли — всё это пронеслось через него, пока он перебирал чётки. Он досидел так до самой темноты. Ночь опустилась на Москву тяжелым саваном, скрыв очертания города, оставив только жёлтые глаза окон Башни напротив. Егор замер. Его рука сжалась на чётках так сильно, что костяшки побелели. — Слабак… — прошептал он в пустоту комнаты. Он почувствовал это со всей отчетливостью: он предал себя. Тот мальчик, что ехал из Калуги с надеждой, был предан этим человеком, который сейчас сидит в темноте и боится завтрашнего дня. Он не справился. Он не стал сильнее. Он просто позволил Башне из слоновой кости согнуть себя. Внезапным, резким жестом он кинул чётки на кровать. Они упали беззвучно, спутавшись в темный узел. В комнате стало абсолютно тихо. Егор сидел на краю кровати, глядя в окно, где в черном небе застыл шпиль — его судья, его палач и его единственное пристанище. Он больше не плакал. Он просто ощущал, как внутри него окончательно твердеет холодная, мертвая пустота. Егор сидел на краю кровати, не включая свет. Тьма в комнате была густой, но шпиль Башни за окном светился мертвенным, фосфорическим блеском, прорезая сумрак. Егор смотрел на него, и мысли в его голове начали сужаться, превращаясь в тугую, удушливую петлю. — Если я отчислюсь — я уйду в армию… — прошептал он, и холодный пот выступил на лбу. — Башня… Я не хочу в армию. Этот страх был не просто опасением — это был животный, первобытный ужас перед окончательным стиранием его личности. Там, за пределами этих стен, его ждало нечто еще более обезличенное, чем МГУ. Грязь, сапоги, чужая воля. — Я предам своих родных… — Егор обхватил плечи руками, раскачиваясь из стороны в сторону. — Отец не поймет. Соня не поймет. Никто не поймет. Они ждут героя, вернувшегося из столицы с дипломом, а вернется «бездарное существо». Мысли бились о стенки черепа, как испуганные птицы в клетке. Пространство мира схлопнулось до двух точек: отчисление или Башня. И оба пути вели в никуда. — Я ничтожество. Я бездарный… Я не смог… Башня… Башня… Москва не приняла меня… Он медленно повернул голову к окну. Стекло блестело, разделяя его и бездну. — Может выйти? — мысль пришла спокойно, почти ласково. — И всё закончится. Один шаг — и Башня… перестанет смотреть. Один шаг — и не будет ни армии, ни Крачковского, ни этого жгучего стыда в груди. Он встал и подошел к подоконнику, но вдруг почему-то захлопнул окно, но снова его раскрыл. Ноги были ватными. — Да… — он коснулся холодного стекла лбом. — Нет. А вдруг я останусь жить? Вдруг я сломаю позвоночник и останусь гнить в этой Башне вечным напоминанием о своем позоре? Но я не хочу жить… Я не хочу так жить. Егор зажмурился, и перед глазами вспыхнули лица одногруппников, прохожих, людей в метро. — Почему все живут, а я не могу? Почему у них получается дышать этим городом, а я задыхаюсь? Почему всё так… Лучше б я никогда не рождался. Лучше б я никогда не поступал в Москву. Он снова посмотрел на шпиль. Теперь ему казалось, что здание обладает волей. Оно не просто стояло — оно транслировало тяжелую, гранитную злобу. — Башня… Башня… Башня из слоновой кости! Она смотрит на меня! Она ненавидит меня! Они все ненавидят меня… Ксения Николаевна, Крачковский… даже Соня, наверное, презирает мою слабость. Никто меня не понимает. Совсем никто… Он замер, прижавшись к холодной раме. В голове возник патовый, неразрешимый парадокс. — Я не хочу в армию. И я не хочу отчисляться. Это был тупик. Шах и мат самому себе. Если нельзя уйти и нельзя остаться, значит, пространство между этими «нельзя» должно быть заполнено чем-то другим. Страх смерти боролся со страхом позора, и эта борьба выжигала последние остатки его «Я». — Значит надо… Он замолчал, глядя на свои руки в полумраке. В этом «значит надо» еще не было четкого плана, но было страшное, холодное решение. Раз он не может быть тем Егором, который покоряет Москву, и не хочет быть тем Егором, который идет в казарму, он должен стать кем-то третьим. Или перестать быть вовсе. Егор медленно отошел от окна и снова сел на кровать, рядом с брошенными чётками. — Значит надо… — повторил он, и его взгляд стал неподвижным, как у каменного изваяния на фасаде ГЗ. — Надо просто исчезнуть, оставаясь здесь. Тьма в комнате окрасилась в мертвенно-лимонный цвет. Включилась ночная подсветка ГЗ, и мощные прожекторы снизу ударили в окна, превращая стены в экран для гигантских, уродливых теней. В этот момент в приоткрытую створку, почти бесшумно, влетел серый комок. Егор вздрогнул. Воробей. Наверное, тот самый — с теми же взъерошенными перьями и наглым, живым взглядом. Птица тяжело приземлилась на подоконник, когтями царапнув пластик, и короткими, деловитыми прыжками перебралась на стол. Воробей замер, уставившись на Егора черными глазками-бусинками. На полированной поверхности стола, прямо под лампой, медленно полз крошечный таракан — один из тех «жильцов» Башни, что выживают в любых условиях. Он был совсем мал, но его длинные усы нервно подергивались. Мгновение — и воробей молниеносно выкинул голову вперед. Раздался сухой щелчок клюва. Таракана не стало. Просто исчез, поглощенный этой элементарной, жестокой жаждой жизни. Внутри Егора что-то лопнуло. Это была уже не депрессия, а бешенство загнанного в угол зверя. — Что ты сюда прилетел?! — заорал он, срываясь на хрип. — Поминки по мне устраивать?! Пришел посмотреть, как я сдыхаю? Я сдохнуть хочу, понимаешь ты, тварь?! А ты жрёшь! Прямо на моих глазах жрёшь! Лети отсюда нафиг! Пошел вон! Воробей не испугался. Он вытянулся, задрал клюв и громко, вызывающе начирикал что-то прямо в лицо Егору, будто отчитывая его за слабость. — Ах ты… Егор схватил со стола тяжелую тетрадь по английскому — ту самую, где были черновики доклада — и с размаху попытался прихлопнуть птицу. Тетрадь с грохотом ударила по столу, подбросив ручки и клочки бумаги, но воробей оказался быстрее. Серым росчерком он вылетел в окно, растворившись в желтом сиянии прожекторов. Егор замер, тяжело дыша. Тишина после его крика стала невыносимой. В голове билась одна четкая, кристаллизованная мысль: «Всё. Пора. Я хочу умереть. Я не могу больше быть здесь». На ватных, почти не слушающихся ногах он подошел к окну. Холодный воздух обжег лицо, но он этого не заметил. Движения стали механическими, лишенными страха. Он медленно, неуклюже запрыгнул на подоконник, втискиваясь в проем между рамой и миром. Егор посмотрел вниз. Восьмой этаж. На улице дул ветер. В свете подсветки гранитный цоколь Башни казался бесконечно далеким. Там, внизу, была темнота и окончание всех вопросов. Ни армии, ни позора, ни английского. Только твердый, честный камень. Он посмотрел на Башню из слоновой кости — немолчную свидетельницу, которая своим молчанием будто подавала Егору знак согласия. Егор снова взглянул вниз: «Неужели так? А вдруг кто-то расстроится из-за меня…» — Егор посмотрел снова вниз, в памяти вдруг странным образом возникли слова, которые он тихо и в полушопоте проговорил. — Бла-го-сло-вен Ты, Го-спо-ди… «Нет, я никому не нужен» — не успел додумать он, как в голову снова пришли странные слова, который он опять же тихо повторил нараспев, неровно, захлёбываясь в своих слезах. — Не по-сра-ми нас… — Егор едва шевелил губами, захлебываясь ледяным ветром. Вдруг сзади раздался резкий, бесцеремонный звук. Дверь комнаты распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В дверном проеме стоял Кирилл. Он замер, глядя на силуэт Егора на фоне сияющей бездны. Свет ночных прожекторов МГУ заливал комнату ядовитым золотом, превращая фигуру Егора в черную тень, застывшую на краю бездны. Кирилл стоял в дверях, и его лицо, та самая непроницаемая «малахитовая шкатулка», вдруг вновь пошло глубокими сколами. Егор слышал, как Кирилл судорожно, со свистом втянул воздух. Катарсис настиг его мгновенно: в эту секунду вся его броня, весь его цинизм и холодность осыпались на пол бесполезной пылью. Егор обернулся на шум. Его дыхание было рваным, тяжелым; страх смерти, который он пытался подавить, теперь бил в виски молотом. — А я думал… — голос Кирилла дрогнул, стал тонким, человеческим, но быстро окреп. — Я думал, ты тут просто на птиц ругаешься… Рихтер, ты что, дебил?! Слезь! Слезь быстро! друг. — Никакой я тебе не друг! — выкрикнул Егор тяжело дыша, и этот крик, полный отчаяния, отразился от каменных сводов потолка. — Ты же сам говорил! Уйди! Я всё равно… я не могу больше! Не подходи, Кирилл! Кирилл сделал крошечный, почти незаметный шаг вперед. Его руки чуть дрожали. — Не подходи! — взвизгнул Егор, сильнее вцепившись в раму. — Не подходи ко мне, или я сейчас спрыгну! Я помог тебе тогда, я вытащил тебя, а ты пришел опять ехидничать? Я ненавижу вас всех! Тебя, Крачковского, эту чертову Башню! Кирилл продолжал двигаться — по полмиллиметра, медленно крадясь, как к раненому зверю. В его глазах, всегда пустых и расчетливых, теперь вдруг стояли слёзы. Он смотрел на Егора и видел зеркало. Он видел себя пять лет назад — ту же записку, — и пару месяцев назад — тот же подоконник, только в соседней комнате, ту же невыносимую тяжесть гранита Башни из слоновой кости над головой. Малахит внутри него окончательно раскололся, обнажая живое, кровоточащее мясо души. — Егор, тормози… Слышишь? Тормози, — Кирилл заговорил быстро, глотая слова. — Это всё из-за пар? Из-за пар, да? Да плевать на них! — Да! Нет… Я не знаю! — Егор всхлипнул, его корпус качнулся над пустотой. — Я жить не хочу, понимаешь? Я не могу, когда она смотрит на меня… Эта башня, эта Москва, эта общага, эта жизнь… она жрет меня, Кирилл! Я ничтожество, понимаешь?! Бездарное существо! Ксения сказала… все они… Башня меня жрет! — Друг… — Кирилл выговорил это слово так, будто пробовал его на вкус впервые за много лет. — Да, друг. Егор, ты мне друг. Ты же… Ты же единственный видел меня настоящего… Не делай этого! — Я не хочу в армию! — выкрикнул Егор, и слезы, которые он считал закончившимися, снова обожгли щеки. — И жить я тоже не хочу! Вдруг Кирилл резко вскинул руку, указывая куда-то в сторону двери, и вскрикнул с неестественной, пугающей силой: — Смотри! По стенке таракан ползёт! Этот абсурдный, бытовой выкрик подействовал на Егора сильнее любой философии. Рефлекс сработал быстрее, чем воля к смерти. Егор, еще секунду назад готовый к прыжку, инстинктивно дернул головой, разворачивая корпус внутрь комнаты, чтобы увидеть этого последнего «свидетеля» своего позора. Этого мгновения Кириллу хватило. Он сорвался с места, в два прыжка преодолел расстояние и мертвой хваткой вцепился в Егора, обхватывая его за пояс. Сильным, грубым рывком он втащил Егора с подоконника внутрь. Они оба рухнули на пол. Кирилл, не разжимая рук, пнул раму ногой — окно с оглушительным лязгом захлопнулось. Он тут же потянулся вверх и рванул шторы, отсекая комнату от мертвенного света Башни. — Придурок… — выдохнул Кирилл. Его лицо было в пяти сантиметрах от лица Егора. — Какой же ты придурок… — Пусти… — Егор попытался вырваться, но сил не было. Мышцы стали как тряпки. — Пусти меня, Кирилл… — Хрен тебе, — отрезал тот. Голос его дрожал от ярости и адреналинового отката. — Сиди и дыши. Герой, блин… В комнате воцарилась абсолютная, непроглядная темнота. Было слышно только два встревоженных, загнанных дыхания и тихий, едва различимый шелест за шторой — возможно, это воробей задел крылом стекло, прежде чем исчезнуть в ночи. В комнате было так темно, что казалось, будто Башня за окном перестала существовать, но её тяжесть всё равно ощущалась — она давила на крышу, на стены, на сами кости. Они сидели на полу, вжавшись в холодный линолеум. Кирилл не отпускал плечо Егора, его пальцы впивались в ткань одежды мертвой хваткой, словно он боялся, что сосед испарится, если ослабить зажим. — Какой же ты дурак… — голос Кирилла сорвался на хриплый полушепот, полный ярости и облегчения. — Какой же ты непроходимый, набитый дурак, Рихтер! Ты хоть понимаешь, что у тебя есть дом? У тебя есть адрес, по которому тебя ждут! У тебя семья, у тебя друзья… Ты нужный человек в этом мире! Ты не имеешь права так просто это выбрасывать! Ты должен жить! Егора колотило в настоящем ознобе. Зубы стучали друг о друга, а руки были ледяными, как у мертвеца. — Я никому не нужен… — выдавил он сквозь судорогу. — В этом мире нет места для меня. Я никчёмное, бездарное существо. Я — ошибка системы. Даже Бог… понимаешь, Кирилл? Даже Он не слышит меня. Я кричал Ему весь день. Пустота! В ответ только тишина и этот проклятый камень… Кирилл замолчал. В темноте было слышно, как он тяжело, прерывисто дышит, пытаясь совладать с собственным лицом, которое больше не подчинялось приказам быть «малахитовым». — Если Бог тебя не слышал, — вдруг медленно произнес Кирилл, и в его голосе прорезалась странная, несвойственная ему мягкость, — то почему же сейчас ты сидишь на этом полу в комнате, а не лежишь внизу на асфальте? Егор дернулся, пытаясь высвободиться, но Кирилл крепко его держал. — Это легко исправить… — горько бросил он, кивая в сторону зашторенного окна. — Это дело одной секунды. — Ни черта это не легко! — Кирилл тряхнул его за плечи, почти ударив спиной о кровать. — Я неверующий. Ты знаешь, я в эти ваши сказки не играю. Но… — он запнулся, подыскивая слова в завалах своей памяти, — у вас же там, по вашей церковной схоластике… как это? Бог не даёт испытаний свыше силы! Слышишь? Егор замер. Эти слова, произнесенные циником и атеистом Кириллом в темноте общежития МГУ, прозвучали громче, чем если бы ими возопил ангел со шпиля. — Если ты еще здесь, — продолжал Кирилл, понизив голос до шепота, — значит, у тебя есть силы. Даже если ты их не чувствуешь. Даже если ты думаешь, что ты пустой. Ты всё еще дышишь. А раз дышишь — значит, ты сильнее этого куска камня. Егор закрыл глаза. В темноте перед ним всё еще плясали лимонные пятна подсветки и серые крылья воробья. Он почувствовал, как ярость и отчаяние начинают сменяться огромной, свинцовой усталостью. Слова Кирилла о «силе» казались ему абсурдными, но тот факт, что его держит за плечо человек, который сам почти сдался, был неоспоримым доказательством. Его колотило так, что зубы выбивали дробь. Это была страшная, серая стадия после пика — когда шаг не сделан, но пропасть всё еще тянет к себе магнитом. Он обхватил себя руками, пытаясь удержать рассыпающуюся реальность. — Кирилл, я не хочу так жить… — Егор захлебывался словами, глотая холодный воздух. — Я не знаю, что делать. Я отчаялся. Я не вижу другого выхода. Я не хочу в армию, но я не сдам сессию. Я заперт, понимаешь? Заперт в этой клетке! Кирилл не отпускал. Он сжимал плечо Егора, передавая ему свою жесткую, приземленную силу. — Мыслю — следовательно, существую, — твердо произнес Кирилл, и в его голосе больше не было ехидства. — Ты уже думаешь о жизни, Рихтер. Ты уже планируешь, ты уже живой. Ты не надел маску, в отличие от всех остальных… И от меня… Тебе больно — а значит, ты существуешь. Ты не суицидник, ты просто заблудившийся. Ты перестаешь верить не в Бога, Егор. Ты перестаешь верить в Башню. А она не властна над теми, кто в нее не верит. В этот момент плотина рухнула. Егор зарыдал — громко, навзрыд, по-детски, уткнувшись в плечо соседа. Кирилл, чьи глаза тоже застилала влага, прижал его к себе. Два человека, раздавленные одним и тем же гранитным колоссом, сидели на полу в обнимку, и тишина комнаты впитывала их общее горе. — Пойдем, друг, — тихо сказал Кирилл, поднимаясь и увлекая Егора за собой. — Пойдем чаю выпьем. Ко мне. Он завел Егора в свою половину блока. Егор опустился на стул, продолжая всхлипывать. Мысли в голове прояснялись, становясь горькими и нелепыми: «Неужели я хотел спрыгнуть только потому, что боялся злых преподов и армии? Неужели это всё стоило того?» Пока Кирилл гремел чайником, что-то бубня о том, что жизнь шире этих стен, Егор поднял взгляд и замер. На полке Кирилла, среди строгих книг, стояла маленькая статуэтка Марии — точно такая же, как у него. «Боже, прости меня… — пронеслось в уме. — Прости, что я хотел уйти». Кирилл заварил чай. Густой, лесной аромат наполнил тесную комнату, немного отодвигая запах пыли и бетона. — На, пей, — он сунул Егору кружку с каким-то горьким травяным варевом. — Это чабрец. Егор посмотрел на кружку, но желания не было абсолютно никакого, затем перевёл взгляд на Кирилла. Тот сидел напротив, опустив голову на руки — Пей чай, я сказал! — приказным тоном сообщил Кирилл, однако был это не приказ, а форма заботы от человека, который разучился проявлять её мягко. Егор обхватил горячую кружку. Тепло понемногу просачивалось сквозь пальцы. — Я ведь так же стоял, — тихо сказал Кирилл, пододвигая кружку. — Ты спас же… Испугался пустоты. Подумал, что лучше быть на кладбище, чем никем в МГУ. — А сейчас? — А сейчас другой разговор. Егор поднял на него покрасневшие глаза. — Ты настоящий. А я… Когда-то, — Кирилл горько усмехнулся. — Я отказался подчиняться Башне душой, но подчинился телом. Стал винтиком. И теперь страдаю от этого каждый день. А ты… ты не смог стать винтиком. В этом твоя сила. Егора всё еще трясло, но внутри, за ребрами, начало теплиться странное, мистическое пламя. — В Библии, в книге пророка Даниила… — начал он, всхлипывая, — есть история о трех отроках в огненной печи в Вавилоне. Их бросили в огонь по приказу царя Навуходоносора за отказ поклониться идолу… Но Ангел спас их. И они не сгорели. Они запели. Кирилл посмотрел на него недоуменно, но Егор уже не видел ничего, кроме того внутреннего света, который спасал его от падения — те самые слова. Он начал петь — негромко, нараспев, перемежая слова всхлипами, и этот древний текст звучал в стенах советского университета как абсолютный вызов реальности: — «Благословите, все дела Господни, Господа, пойте и превозносите Его во веки…» Голос его дрожал, но креп с каждой строчкой. Кирилл посмотрел на него как на городского сумасшедшего, но промолчал. — «Благословите, Анания, Азария и Мисаил, Господа… ибо Он извлек нас из а-а-ада и спас нас от руки сме-ерти, и избавил нас из среды печи горя-я-ящего пла-амени-и-и…» Кирилл, глядя на этого полубезумного, плачущего студента, который пел о спасении из огня, сидя в самом сердце каменного идола, инстинктивно перекрестился. Он ничего не понимал в этих песнопениях, но чувствовал: сейчас из Егора выходит смерть. — Ты это… — Кирилл не поднимал глаз. — Прости, что я морду кирпичом строил. А ты… ты живой слишком. В этой Башне так нельзя. Тут надо или камнем стать, или… вот так, на окно. Егор затих, обхватив горячую кружку ладонями. Тепло чабреца наконец-то добралось до его сердца. — Я не злюсь на тебя, Кирилл, — прошептал он.