Глава XXV. Калужский эпизод

Калуга-1 встретила его пронзительным, честным холодом. Здесь не было московского реагента, превращающего снег в липкую кашу; здесь под ногами хрустел настоящий, сухой наст, а воздух не пах бензином и чужими амбициями. Вокзал, приземистый и знакомый до каждой трещинки на фасаде, казался декорацией из далекого детства, которую зачем-то выставили на мороз. Соня стояла у старой чугунной ограды. В своем поношенном пуховике и вязаной шапке, натянутой до самых бровей, она выглядела такой маленькой и настоящей, что у Егора на мгновение перехватило дыхание. Он шагнул к ней, пытаясь растянуть губы в улыбке, которую репетировал последние два часа в тамбуре. — Приехал, — выдохнула она, утыкаясь носом в его куртку. Но уже через секунду она отстранилась, пристально вглядываясь в его лицо под тусклым светом вокзальных фонарей. Её взгляд, не замутненный академическим цинизмом, прошивал его насквозь. — Егор... — голос её дрогнул. — Ты какой-то странный. Что с тобой? Ты как будто не здесь. — Я просто устал с дороги, Сонь, — быстро проговорил он, пряча глаза и подхватывая сумку. — Сессия, электричка эта... Душно было. Соня промолчала, но Егор кожей чувствовал: она учуяла эту «смертную тень», этот запах пепла и застоявшейся пыли ГЗ, который он привез на себе. Для неё он сейчас выглядел как человек, вернувшийся в увольнение с долгой и непонятной войны, о которой запрещено говорить. Они поймали такси — старый «Логан», пахнущий дешевым освежителем «елочка». Пока машина петляла по темным калужским улочкам, Егор смотрел в окно. Вот она, его Родина. Вот дом, в котором он дистанционно, с замиранием сердца, подавал документы в МГУ. Тогда этот город казался ему тесной клеткой, из которой нужно вырваться. Теперь же город смотрел на него как на дезертира. В квартире Сони было тепло. В углу уже стояла елка — искусственная, со слегка примятыми пластмассовыми иголками, но та самая, «родная», которую они наряжали еще детьми. — Давай, раздевайся и помогай, — Соня сунула ему в руки коробку со старыми стеклянными шарами. Егор достал один — поблекший, с облупившейся позолотой. Он держал его в ладони и чувствовал себя невероятно тяжелым, слишком плотным и мрачным для этой хрупкой комнаты. Он был чужаком. Его руки, рисовавшие молнию над Башней, не знали, как обращаться с этим детским праздником. Фальшь его положения давила на виски: он стоял здесь, в тепле, зная, что во вторник его ждет аудитория 1818, а Соня верила, что он просто «приехал на выходные». Телефон в кармане завибрировал. «Отец». — Да, — Егор вышел в коридор, где было прохладнее. — Я у Сони. Приехал. — Слышу, — голос отца был сухим и коротким, как треск ломающейся ветки. Между ними всегда была эта дистанция, ставшая после смерти матери непреодолимой. — Приходи домой завтра. Поговорим. «Поговорим». Слово упало как гильотина. Отец не спрашивал об успехах, он просто обозначал присутствие. Егор вернулся в комнату. Соня вешала серебристый дождик, и в свете гирлянды её лицо казалось золотистым. — Это папа? — спросила она, не оборачиваясь. — Да. Завтра зайду к нему. Егор подошел к елке и повесил шар на нижнюю ветку. Шар качнулся, отражая в своих боках искаженную комнату и бледное, чужое лицо Егора. Он был здесь, но его сердце всё еще билось в ритме лифтов Главного Здания. Он понимал: завтрашний разговор с отцом станет еще одним кругом ада, прежде чем он снова вернется в пасть к Башне. Вечер на кухне у Сони был тихим, но эта тишина не лечила, а давила, как ватное одеяло. Пар над кружками поднимался ровными столбами. Егор долго смотрел, как чаинки кружатся в водовороте, созданном ложкой с сахаром, прежде чем произнести то, что жгло язык: — Я хочу взять академ. Соня даже не вздрогнула. Она лишь медленно поставила чашку на блюдце, и этот стук показался Егору оглушительным. — Я поняла это по твоему лицу, как только ты сошел с поезда, — спокойно сказала она. — Зачем, Егор? — Зачем?.. — он горько усмехнулся, глядя в окно на пустой, заваленный снегом калужский двор. — Я не могу там больше учиться. Каждая минута в этом здании высасывает из меня жизнь. — Брат, ты так с сентября говоришь, — Соня вздохнула, потирая виски. — И ничего пока криминального не произошло. Ты ходишь на пары, ты жив-здоров. Все через это проходят. Это просто адаптация. «Ты просто об этом не знаешь», — пронеслось в голове у Егора. Перед глазами всплыл Кирилл на подоконнике, и он там же. — Я не сдам сессию, Сонь. Это факт. — Почему ты так уверен? — Крачковский меня завалит. Он... он уже всё решил. — Господи, Егор, — Соня всплеснула руками. — Он что, изверг что ли? Мне кажется, ты всё преувеличиваешь. Ты просто привык к парам у нас в Калуге, где мы ничего не делали четыре года, а теперь надо реально пахать. Егор, это взрослая жизнь. Хватит ждать, что тебя будут гладить по головке. — Взрослая жизнь... — Егор отодвинул кружку, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Соня, почему тогда я, как только вышел из школы, в этой депрессии? Почему я не знаю, кем мне быть? Я ленивый, я слабый, я вообще не представляю, что мне делать и куда меня ведет эта жизнь. Я просто плыву, и течение выносит меня на камни. Соня посмотрела на него с жалостью, но в её взгляде была та твердость, которая всегда его пугала. — Егор, это Москва. Москва — это не Калуга. Там надо за себя бороться, зубами вырывать свое место, а не сбегать при первых трудностях. Ты же сам туда хотел. — Москва... — Егор закрыл глаза, и образы вспыхнули под веками с болезненной яркостью. — Ты не понимаешь. Москва — это огромная позолоченная клетка. Он представил их все разом. Шпиль МГУ, вонзающийся в облака, как холодная игла. Спасская башня, отсчитывающая время чьих-то приговоров. Издевательски сверкающее ВДНХ. Сталинские высотки, похожие на застывших каменных истуканов, и зеркальные челюсти Сити, перемалывающие человеческие судьбы. — Над ней нависают башни из слоновой кости, — прошептал он. — Они красивые, пока ты смотришь на них снизу. Но стоит зайти внутрь — и ты понимаешь, что это просто склепы. Соня долго молчала, глядя на брата. Она видела перед собой не будущего ученого и не гордость семьи, а сломленного мальчика, который заблудился в трех соснах своего собственного страха. — Завтра пойдешь к отцу, — наконец отрезала она. — Скажешь ему всё это. Про башни, про клетки. Посмотрим, что он тебе ответит. Егор замолчал и отпил чай. — Егор, — сказала она, поглаживая его за плечо, — ты знаешь, сколько людей в Калуге отдали бы почку за студак МГУ? А за диплом? Это же пропуск в жизнь, Егор. Тебе открыли дверь, о которой мы и мечтать не смели. Егор поднял глаза. — Но не я... — Я же была у тебя в ноябре. Мы стояли на Смотровой, там было так красиво! Огни, сталинские высотки, Сити сверкает... Люди такие нарядные. О чем ты говоришь? Какое зло? Да, холодная башня и прозрачный твой этот... Кирилл, Господи. Но ведь это всё — побочка... — Побочка — это не то, от чего люди выбрасываются из окон, — заметил Егор. — Да, потому что малодушные, — сказала Соня, — это же, как нужно ненавидеть своих близких, чтобы сводить счёты с жизнью, или даже думать об этом. — Соня, — Егор почувствовал, как "резанули" слова сестры о самоубийствах, — причины могут быть разными у людей. — И всё одно — ма-ло-ду-ши-е, — отчеканила Соня последнее слово, которое прозвучало Егору как приговор. — И всё-таки я считаю, что Карфаген должен быть разрушен, — сказал Егор легендарную фразу, чтобы вернуть обсуждение из мыслей о самоубийцах и причинах их появление в мире к контексту МГУ. — У тебя просто слишком много свободного времени, чтобы копаться в себе, — сказала Соня. — Займись делом, сходи в библиотеку, начни учить — и вся твоя депрессия испарится. Мы в Калуге не депрессуем, нам некогда. — Ты просто не понимаешь... — сказал Егор. Соня встала, нервно взяла свою кружку и кружку Егора и начала её мыть. — Куда, там ещё чай был? — озадаченно сухо спросил Егор. — Нечего грязь разводить, — сказала она, намыливая свою кружку, — У себя там тараканов корми... Я просто боюсь, что ты потеряешься в Калуге. Приехать со справкой об академе в Калугу — это на лбу написать "Я — неудачник". Я за тебя боюсь, Егор! Егор не ответил. Он молча смотрел на то место, где была кружка. — Ты думал, Москва тебя с цветами встретит? Это фронт, Егор. Там ломают слабых. Если ты сейчас дашь слабину, она тебя сожрет. Нужно стиснуть зубы и терпеть, пока не станешь своим. — Не знаю. Соня домыла кружки, выключила воду и подошла к Егору с мокрыми руками, пытаясь его приобнять. — Я тебе не позволю всё испортить, — сказала Соня, обняв его, но это объятие было для него тесным, как тиски.. — Ты поедешь назад. Ты сдашь эту сессию. Даже если мне придется самой тебя в этот поезд запихнуть. — Пойду руки сполосну от сахара, — сослался Егор и отошёл с кухни. Егор отошел в ванную, чтобы плеснуть в лицо холодной водой и хоть на минуту смыть с себя липкое чувство неполноценности. Когда он вернулся на кухню, сердце его пропустило удар. Соня стояла у стола. Его сумка была открыта — она просто хотела достать его грязные вещи в стирку, — но наткнулась на тетрадь. Ту самую. Она медленно перелистывала страницы, и свет кухонной лампы подчеркивал резкие морщинки у неё на лбу. — Это что? — Соня ткнула пальцем в разворот, где черная, яростная молния раскалывала шпиль МГУ. Егор замер в дверях. Он почувствовал себя так, словно она застала его за чем-то постыдным, интимным. Этот рисунок был его единственным честным криком, его манифестом. — Это... просто на лекции набросал, — выдавил он, подходя ближе. — Рисунок. Соня посмотрела на него как на ребенка, который разрисовал обои в прихожей. В её глазах не было ни капли сочувствия или попытки понять метафору. Только сухой, выматывающий прагматизм. — Егор, ну ты посмотри на это, — она встряхнула тетрадью, и листы жалобно зашуршали. — Ты посмотри, как ты тетрадь испортил. Это же общая тетрадь, дорогая, в твердой обложке. Тебе здесь лекции писать надо, Крачковского твоего записывать, формулы, как карты рисовать. А ты её каляками какими-то забил. Агрессивными какими-то... Ты зачем бумагу переводишь? — Сонь, это не каляки. Это то, что я чувствую... — «Чувствую», — передразнила она, и в её голосе прорезалась та самая «любовь-насилие», от которой хотелось сжаться в комок. — Чувствовать ты будешь, когда тебя отчислят и в армию заберут. Вот тогда ты «почувствуешь». А сейчас ты должен грызть гранит науки, а не молнии рисовать. Ты понимаешь, что отец увидит это и решит, что ты там в Москве с ума сошел? Она решительно взяла ластик со стола и попыталась потереть жирный след карандаша, но графит только размазался, превращая шпиль Башни в грязное, бесформенное пятно. — Не надо! — Егор почти вырвал тетрадь у неё из рук. — Ну и ладно, — Соня обиженно поджала губы и отвернулась к раковине, начиная агрессивно намывать кружки. Стук керамики о металл звучал как выстрелы. — Рисуй дальше. Будешь в Калуге на заборе рисовать, когда из МГУ вылетишь. Я же для тебя стараюсь, Егор. Я хочу, чтобы ты человеком стал, а ты как маленький... Москва слабаков не любит, запомни это. Она говорила это, не оборачиваясь, а Егор стоял, прижимая изуродованный рисунок к груди. Он смотрел на её напряженную спину и понимал: между ними больше нет моста. Она любит его — безумно, до боли, — но эта любовь была готова задушить его, лишь бы он соответствовал её картинке «успешного брата». Она спасала его будущее, окончательно добивая его настоящее. — Иди спать, — бросила она через плечо. — Завтра в десять к отцу. Хоть выгляди нормально, а не как побитая собака. Егор вышел из кухни, чувствуя, как в затылке снова начинает пульсировать знакомая «башенная» боль. Он понял: в этом доме он больше не найдет убежища. Здесь была филиал Башни, только с запахом пирогов и старых обоев. *** Утро субботы было ледяным и колючим. Калуга тонула в плотном, белом снеге, который засыпал старые дворики, превращая город в сказку. Егор шел к отцовскому дому, втянув голову в плечи. Рубашка, которую Соня заставила его надеть, неприятно холодила кожу — она казалась ему частью униформы, которую на него нацепили для последнего допроса. У старого гастронома он заметил две знакомые фигуры. Глеб и Данил, его калужские одногруппники, стояли под козырьком, прячась от снега. Увидев Егора, они замахали руками, но их улыбки быстро погасли, когда он подошел ближе. — Здорово, Рихтер, — Глеб протянул руку, пристально всматриваясь в его лицо. — Капец, Егор, ты совсем раскис. Вид такой, будто тебя по асфальту волокли. Они закурили. Дым смешивался с падающим снегом, становясь тяжелым и серым. — Да, ребят, — выдохнул Егор, и его голос сорвался. — Москва... она все соки высосала. Это не город, это мясорубка. — Прям настолько сложно? — Данил поежился, стряхивая пепел с рукава старой куртки. — Мы-то думали, ты там на Олимпе сидишь, среди элиты. — Какой Олимп... — Егор посмотрел в сторону, где за серыми пятиэтажками воображение рисовало силуэт Главного Здания. — Это Башня из слоновой кости. Красивая только снаружи. Внутри это склеп. Холодный, бетонный лабиринт, где люди перестают быть людьми. Там воздух другой, понимаете? Им дышать больно. Сосед мой по блоку... — Егор замолчал на секунду, вспоминая лицо Кирилла в ту роковую ночь. — Он вообще в окно хотел выброситься. — У-у-у, брат, жесть... — Данил присвистнул, и в его глазах промелькнул настоящий, первобытный страх. — Это что за учеба такая, если люди в окна выходят? — Там не учат, — Егор заговорил быстрее, слова вылетали вместе с паром. — Там проводят селекцию. Крачковский, препод наш... он так и говорит: «чистота рядов», «выбраковка», «генетический мусор». Если ты не идеальная машина, тебя нужно вымести. Поганой метлой. Я для них — неликвид. Глеб и Данил переглянулись. В их родном калужском вузе сессия была приключением, поводом для шуток и взяток шоколадками, но никак не вопросом жизни и смерти. — Нас бы с Данькой первого же сентября числанули в такой конторе, — Глеб нервно усмехнулся. — Мы для таких москалей вообще пыль под ногами. — Меня и так скоро числанут, — Егор бросил бычок в сугроб. Слышать это от самого себя было невыносимо. — Во вторник комиссия. И Крачковский там будет сидеть. Он меня не пропустит. — А нафига ты доводишь до такого? — Данил нахмурился, искренне не понимая логики этой пытки. — Написал бы на академ, да и всё. Уехал бы сюда, пересидел бы годик. Здоровье-то важнее. — А вдруг не отпустят? — Егор поднял глаза на друзей. — Там такие правила... Башня просто так не разжимает челюсти. Они могут сказать, что я дезертир. Что я не достоин даже справки. — Егор, ты чего, — Данил хлопнул его по плечу, пытаясь вернуть в реальность. — Академ — это же, считай, пролонгированное отчисление. Уходишь красиво, по бумагам, а сам — свободен. Это твой легальный побег. Забирай документы и беги, пока тебя окончательно этим «слоновым камнем» не придавило. Они постояли еще немного в тишине. Снег валил всё гуще, засыпая их плечи и шапки, стирая границы между Москвой и Калугой. Егор чувствовал, что здесь, рядом с простыми ребятами, его страхи кажутся абсурдными, но стоило ему вспомнить взгляд Марка — и уверенность исчезала. — Ладно, пойду я, — Егор кивнул друзьям. — Отец ждет. — Удачи тебе, Рихтер, — бросил вслед Глеб. — Не давай этим башенным тебя сожрать. Помни: ты из Калуги, мы тут все из теста попроще, но зато живые. Егор шел дальше, и слова Данила про «легальный побег» крутились в голове, как заезженная пластинка. Перед ним выросла дверь подъезда. Его старый дом. Его прошлое. *** Подъезд встретил Егора запахом подгоревшего лука и старой побелки — родным, но теперь кажущимся удушливым. Он поднялся на четвертый этаж, и пальцы привычно замерли перед дверью. Ключ в замке повернулся с тем же надсадным скрипом, что и год, и пять лет назад. В квартире было темно и пугающе тихо. Единственный свет падал из кухонного проема — холодный, желтоватый прямоугольник на линолеуме коридора. Егор разделся, аккуратно повесив куртку. Он чувствовал себя как на приеме у следователя. Отец сидел за кухонным столом. Перед ним не было ни чая, ни еды, ни газеты — только пустая пепельница и тяжелые, заскорузлые ладони, лежащие на клеенке. Он не обернулся на шаги сына. — Пришел, — голос отца прозвучал глухо. Егор присел на край табурета напротив. В этой кухне время словно застыло в день похорон матери. Те же занавески, тот же календарь за прошлый год. На стене, прямо за спиной отца, в рамке под стеклом висела школьная грамота Егора «За особые успехи в изучении истории». Сейчас она смотрелась как насмешка, как вещественное доказательство в деле о неоправданных надеждах. Отец поднял глаза. Тяжелые, налитые свинцовой усталостью, они смотрели не на Егора, а сквозь него. — Сколько хвостов? — вопрос ударил в лоб, без предисловий. Ни «как доехал», ни «как здоровье». Сразу к делу, к бухгалтерии позора. Егор почувствовал, как внутри всё сжалось. Рассказать про комиссию во вторник? Про то, что Крачковский выметает его как «генетический мусор»? Про Марка и его издевательское предложение купить урну для праха? Здесь, на этой тесной кухне, реальность Башни казалась безумным бредом, который отец никогда не примет. Для него существовали только «лень» и «недостаток дисциплины». Егор сглотнул. Страх перед Башней на мгновение отступил перед древним, детским страхом разочаровать этого сидящего напротив человека. — Один, пап, — соврал Егор, и голос его почти не дрогнул, только пальцы под столом впились в колени. — Один зачет по английскому. Просто препод придирчивый, пересдача в январе. Отец долго смотрел на него, и Егору казалось, что тот слышит бешеный стук его сердца. Воздух в кухне стал густым от несказанной правды. — Один, значит, — отец медленно потянулся к пачке сигарет. Зажигалка чиркнула, осветив глубокие борозды на его лбу. — Гляди мне, Егор. Я на заводе тридцать лет в две смены пахал не для того, чтобы ты в Москву ездил в потолок плевать. Нас на производстве за такие «хвосты» премии лишали, а потом и за забор выставляли. Понимаешь? — Понимаю, — прошептал Егор. — Ты Рихтер, — отец выпустил струю едкого дыма прямо в лицо сыну. — У нас в роду слабаков не было. Не вздумай меня подвести. Сдай этот чертов зачет. Ты должен там закрепиться. Чего бы это ни стоило. Егор кивнул, глядя на пятно жира на скатерти. «Чего бы это ни стоило». Он понимал, что цена — его рассудок, но отец сейчас выписывал ему чек, который Егор не мог оплатить. Вранье повисло в воздухе липкой паутиной. — Чтобы я больше про пересдачи не слышал. Егор вышел из кухни, чувствуя, как за спиной захлопнулась еще одна ловушка. Теперь он был должен не только Башне, но и этому суровому человеку, перед которым он только что окончательно закрыл дверь к своему спасению. *** Егор лежал в своей старой комнате, уставившись в потолок, по которому медленно ползли блики от редких фар проезжающих машин. В этой комнате время замерло: на полках ровными рядами стояли школьные учебники, корешки которых выцвели от солнца. История, география, атласы... Тогда, в одиннадцатом классе, они казались ключами от мира. Сейчас они выглядели как надгробия. Он встал и босиком, стараясь не скрипеть половицами, подошел к столу. Выдвинул ящик. Там, в картонной папке, лежали его грамоты. «За победу в олимпиаде по географии», «За отличную учебу», «За III место в конкурсе художественного слова», сертификат «Участие в областной олимпиаде по истории». Каждая бумага была подписана размашистым почерком директора и скреплена жирной синей печатью. Егор проводил по ним пальцами, и ему казалось, что он трогает кожу мертвеца. Эти грамоты принадлежали другому Егору — тому, у которого были прямая спина и ясный взгляд. Тот Егор верил, что образование — это награда за труд. Он не знал, что «награда» окажется холодным бетонным мешком, где его будут мерить объемом серого вещества и «чистотой рядов». Он вспомнил лицо отца на кухне. Тяжелое, застывшее, как гранит. «Не вздумай подвести». Ужас сдавил горло. Егор понял страшную вещь: здесь, в Калуге, его больше нет. Тот Егор Рихтер, который жил в этой комнате, умер в день зачисления в МГУ. На его месте осталась функция, инвестиция, надежда семьи. Если он вернется сюда без диплома, если он признается в своей «выбраковке», он станет для отца призраком, позором, который нельзя будет спрятать. Дома его ждали только победителем. Проигравший Егор был здесь лишним. Он сел на кровать, сжимая в руках помятую грамоту за одиннадцатый класс. Осознание того, что завтрашний поезд до Москвы — это не возвращение к учебе, а путь на эшафот, накрыло его с головой. Там, в Башне, его ждал Крачковский со своей «поганой метлой». Здесь, дома, его ждало ледяное молчание отца и разочарование Сони. Выхода не было. Куда бы он ни пошел, стены смыкались. Первая слеза упала на глянцевую бумагу грамоты, оставив темное пятно прямо на его фамилии. Егор уткнулся лицом в подушку, чтобы отец за стеной не услышал его всхлипов. Он плакал навзрыд — тихо, по-детски, содрогаясь всем телом. Он оплакивал себя. Оплакивал ту жизнь, которая была такой понятной и доброй всего полгода назад. Башня дотянулась до него и здесь, через триста километров. Она вытеснила его из родного дома, сделала его чужим среди своих. Завтра он должен был вернуться в её чрево, чтобы во вторник окончательно исчезнуть. В темноте комнаты его грамоты белели на столе, как обрывки савана. *** Утро на автовокзале Калуги было пропитано запахом дешевого кофе из автоматов и солярки. Небо, тяжелое и низкое, словно собиралось раздавить привокзальную площадь. Соня стояла рядом, поправляя на нем шарф, и этот жест — привычный, сестринский — сейчас казался Егору петлей, которую затягивают перед прыжком. Мимо прогрохотал старый «Икарус», обдав их облаком сизого дыма. — Сонь, мне тошно, — выговорил он, глядя на табло, где высвечивалось: «Калуга — Москва (Теплый Стан)». — Меня буквально выворачивает от одной мысли, что я сейчас сяду в этот автобус. — Ничего, Егор, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, тревожной. Она похлопала его по плечу. — Ты сильный. Это просто период такой. Все через это проходят. Приедешь, выпьешь чаю, сядешь за учебники... Егора словно ударило током. Он резко отпрянул от её руки, и его лицо исказилось. Это было больше не то послушное, заторможенное лицо «брата-студента». Это была маска живого страдания. — «Сильный»? — его голос сорвался на хриплый крик, заставив прохожих обернуться. — Ты что, не видишь? Ты вообще на меня смотришь или на ту картинку, которую ты сама себе придумала? Слёзы хлынули из глаз мгновенно, горячие и позорные. Он не вытирал их, он просто стоял, сотрясаясь от рыданий прямо посреди заплеванного перрона. — Это не я, Соня! — выкрикнул он, хватая её за рукава пуховика. — Тот Егор, который учился в школе и тут, в Калуге, который смеялся... его нет! Это пародия, это пустая оболочка! Я больше не существую, понимаешь? Башня меня стерла. Она меня съела и выплюнула! Соня замерла. Её лицо начало медленно белеть, когда она увидела в его глазах не просто усталость, а бездонную, черную пустоту. Она впервые увидела перед собой человека, который уже переступил черту. — Егор, тише... люди смотрят... — пролепетала она, и сама испугалась своего голоса. — Да пусть смотрят! — Егор захлебывался словами. — Ты думаешь, я просто капризничаю? Ты думаешь, мне лень? Соня, я стоял у окна! На двадцать втором этаже! Я открыл его, Сонь... Там был такой ветер, такой холодный... Я стоял и думал, что один шаг — и всё это закончится. Гул лифтов, Крачковский, Марк, эта вонь старой бумаги... Один шаг — и я наконец-то буду свободен от того, что я вам «должен»! Соня вскрикнула, закрыв рот ладонью. Её глаза расширились от ужаса. Весь её «провинциальный прагматизм», вся эта вера в «взрослую жизнь» рассыпались в пыль под ногами. Она увидела не «лентяя», а своего маленького брата, который действительно стоял над бездной. — Ты... ты хотел?.. — её голос превратился в шепот. — Я не смог, — Егор опустил голову, и его плечи безнадежно поникли. — Я испугался. Или вспомнил... Но я вернусь туда, и это окно снова будет там. Оно везде там, Сонь. В каждом коридоре, в каждой аудитории. Башня — это одно большое окно в никуда. И во вторник меня туда вытолкнут официально. Я завалил английский, меня не допускают до сессии. Я — ДНО! От последней фразы, прозвучавшей на весь калужский автовокзал, люди начали оборачиваться на Егора. Соня схватила его за лицо своими маленькими, дрожащими руками. Теперь она плакала вместе с ним — не от жалости, а от осознания того, как сильно она ошибалась. — Господи, Егор... Почему ты не сказал? Почему молчал? — А ты бы услышала? — Егор посмотрел на неё сквозь пелену слез. — Ты же хотела, чтобы я был «сильным». Я возьму академ. Я сделаю всё, чтоб его получить. Если нет — я напишу заявление сам. Объявление диспетчера — «Производится посадка на рейс до Москвы» — прозвучало как удар колокола. Автобус тяжело вздохнул, открывая двери. Соня вцепилась в него так, словно его вели на расстрел. Она поняла всё: и почему он приехал таким серым, и почему он врал отцу. Весь масштаб катастрофы наконец-то дошел до неё, и ей стало страшно, как никогда в жизни. — Не едь, — выдохнула она. — Останься. К черту МГУ, Егор. К черту всё. Но Егор уже отстранился. В его взгляде появилось странное, тупое спокойствие смертника. — Нельзя, Сонь. Если я не поеду, я умру здесь, глядя в глаза отцу. Я должен вернуться. Чтобы либо закончить это, либо... Он не договорил. Он подхватил сумку и, не оборачиваясь, пошел к дверям автобуса. Соня осталась стоять на пустом перроне, маленькая и потерянная, глядя, как её брат добровольно заходит в чрево железного зверя, уносящего его обратно к Башне, которая уже начала его переваривать. *** Автобус тронулся, тяжело переваливаясь на дорожных ухабах. Егор сидел у окна, зажав сумку между коленями. Он не смотрел на Соню, оставшуюся на перроне, — не мог. Он чувствовал, что если обернется, то просто выбьет стекло и выпрыгнет на ходу, лишь бы не возвращаться. За окном проплывала окраина Калуги: серые гаражи, облезлые заборы, заснеженные верхушки сосен. Все это казалось невероятно живым и близким. Но с каждым километром, с каждым поворотом трассы «Украина» мир за стеклом начал меняться. Жизнь вытекала из пейзажа, оставляя лишь голую, вымороженную декорацию. Егор прислонился лбом к холодному стеклу. В отражении он увидел свое лицо, подсвеченное тусклыми лампами салона. «Я возвращаюсь в гроб», — подумал он совершенно спокойно. Автобус мчал по шоссе, и Егору казалось, что он сидит внутри огромной иглы, которая впрыскивает его обратно в вену огромного, больного города. Он вспомнил слова Сони: «К черту МГУ». Теперь они звучали слишком поздно. Он уже был помечен. На его невидимом «личном деле» уже стоял штамп «выбраковка», и он ехал, чтобы получить последний удар. Он знал, что наступала развязка его студенческой истории. В салоне было жарко от печки, пахло мокрыми коврами и чужим утомлением. Люди вокруг дремали, уткнувшись в воротники. Они ехали в Москву работать, торговать, выживать. А Егор ехал на свидание со своим страхом. Когда на горизонте начали появляться огни Обнинска, а затем и первые признаки московских пригородов, Егор почувствовал, как в груди снова заворочался тот самый холодный ком. Воздух в автобусе стал казаться разреженным, как на вершине шпиля. Он закрыл глаза и увидел МГУ — Башню из слоновой кости, которая не стояла на земле — а парило в черном вакууме, переливаясь миллионами окон-глаз. И каждое окно ждало его. — Теплый Стан, конечная! — выкрикнул водитель, и этот голос прозвучал для Егора как команда конвоира. Он вышел из автобуса. Москва встретила его ревом моторов и химическим запахом подтаявшего снега. Он спустился в метро, и оранжевая ветка метро потащила его, как конвейерная лента, прямиком в пасть к чудовищу. «Станция «Калужская»», — голос информатора словно напоминал Егору: «Ты не дома, от дома тут только название станции метро». Доехав до «Октябрьской», он перешёл на Кольцевую линию. На «Парке Культуры» он сел на поезд красной ветки, который довёз его до «Университета». Когда он вышел на «Университете» и поднял голову, Башня была там. Огромная, невозможная, подсвеченная прожекторами так, что казалась сделанной из кости и застывшего ужаса. Она возвышалась над Москвой, протыкая небо своим золотым шпилем, и Егору показалось, что она слегка качнулась навстречу, приветствуя свою жертву. «Я здесь», — прошептал он, едва шевеля губами. «В Вавилоне».