Глава XXV. Студенчество делает свободным

Утро пятницы было бесцветным. Егор собирал сумку, совершая движения медленно, словно под водой. Каждая вещь — худи, зубная щетка, чистая тетрадь — весила пуд. Его тело, измученное психосоматическим онемением, слушалось плохо: пальцы то и дело выпускали предметы, а в затылке пульсировала тупая, тягучая боль. Он не сбегал. Это не был окончательный разрыв с Башней, скорее — временное перемирие. Он просто хотел доползти до Калуги, лечь на старый диван и перестать слышать гул лифтов хотя бы на два дня. «Пётр… — внезапно всплыло в голове имя однокурсника, который исчез из списков месяц назад. — Он же взял академ. Значит, можно? Можно отсрочить это финальное изгнание, обмануть Марка, упросить Крачковского…» Эта мысль была как соломинка, за которую Егор ухватился, хотя рука по-прежнему дрожала. Выйдя из общежития, он по привычке закурил. Морозный воздух немного прочистил голову, но когда он снова вошел в тяжелые двери Башни из слоновой кости, его накрыло. Коридоры, которые еще в сентябре казались ему храмом науки, вдруг ощетинились. Стены, облицованные желтоватым камнем, словно сужались. Ему казалось, что Башня чувствует его слабость и начинает переваривать его активнее, выделяя желудочный сок из интриг, списков и комиссий. Егор доехал на лифте до 22 этажа. В ушах заложило от перепада давления, и на мгновение мир поплыл — серые пятна, шум крови в висках. Он вышел в коридор перед аудиторией Крачковского, едва переставляя ноги. — О, Рихтер! Живой! — звонкий, фальшивый голос разрезал тишину коридора. К нему летела Катя. Она сияла. В руках у неё шуршал огромный, вызывающе оранжевый пакет из ЦУМа, который на фоне мрачных стен ГЗ смотрелся как инородное тело. На ней было облако дорогого парфюма, который тут же забил запах табака и старой пыли, исходящий от Егора. Она остановилась прямо перед ним, не замечая его землистого цвета лица и заторможенных реакций. Её распирало от желания выговориться. — Егор, ты не представляешь, какой вчера был вечер! — начала она захлебываясь. — Мы заехали в ЦУМ, я купила эти ботильоны, а потом… Боже, Марк просто псих! Мы прямо в машине, на парковке, понимаешь? Так жестко… У меня до сих пор коленки дрожат. Это было какое-то безумие, он как будто с цепи сорвался после того, как твой вопрос с комиссией порешал. Егор смотрел на её движущиеся губы, и ему казалось, что Катя говорит на языке, который он перестал понимать. Каждое её слово — «ЦУМ», «машина», «жестко» — ударяло его в грудь, усиливая тошноту. От Кати пёрло смесью дорогого парфюма и пота — А сегодня вечером мы рвем в Барвиху, — продолжала она, поправляя идеально уложенные волосы. — Там будет какой-то закрытый рейв в Luxury Village, Марк достал проходки. Говорят, будет самый жесткий отрыв за сезон. Будем танцевать до утра, пока крыша не съедет! «Барвиха лухари виллаж» — подумал про себя Егор. Она рассмеялась, и этот смех отразился от высокого потолка, как звук битого стекла. — Ты чего такой кислый, Рихтер? — она наконец мельком взглянула на него. — Жизнь — это Москва, а не эти пыльные книги. Посмотри на Марка — он умеет и власть держать, и брать от жизни всё. Егор молчал. Он чувствовал, что между ним и этой девушкой с пакетом ЦУМа — целая пропасть, заполненная трупами его несбывшихся надежд и снегом. — Да… Барвиха, — выдавил он через силу. — Это важно. В этот момент двери аудитории распахнулись, и оттуда повеяло холодом старой бумаги и лекционной тишины. Пришел Крачковский. Егор поправил лямку сумки, чувствуя, как «новая кожа», о которой говорил Кирилл, начинает зудеть от невыносимой фальши всего происходящего. До пары оставалось пятнадцать минут — бесконечная серая вечность в холодном холле двадцать второго этажа. Егор сидел на подоконнике, чувствуя, как холод камня просачивается сквозь джинсы. Марк появился из-за поворота коридора по-хозяйски, небрежно набрасывая на ходу кожаную перчатку на ладонь. Увидев Катю с оранжевым пакетом, он по-собственнически притянул её к себе. Поцелуй был долгим, демонстративным — Марк словно помечал территорию. Оторвавшись от её губ, он скользнул взглядом по Егору. — О, Егорушка, ты еще здесь? — Марк состроил гримасу притворного удивления. — А я думал, ты уже на полпути к калужским лесам. Слушай, а ты заказал гроб? Или как там у вас, у католиков, принято? Может, сразу урну для праха с гравировкой: «Егорушке из общаги»? Марк сделал жест руками, будто обрисовал контуры этой самой урны в воздухе. Катя хихикнула, прижимаясь к его плечу. Егор промолчал, лишь сильнее сжал пальцами край сумки. Слова Марка больше не ранили — они просто ложились слоем пыли на и без того серый мир. — Привет, — Марина подошла тихо, вынырнув из толпы студентов. Она выглядела запыхавшейся, её оранжевый палантин сбился набок. Марк, отвесив очередной ехидный поклон, увлек Катю в сторону дверей, что-то шепча ей на ухо про «Барвиху». — Ты как? — Марина заглянула Егору в глаза. — Вид… чуть лучше. Щеки не такие белые. — Да, — Егор выдавил подобие улыбки. — Вчерашний чай помог. И… разговор. Я на этих выходных домой еду, Марин. К Соне. Марина внезапно побледнела. Её пальцы вцепились в ремешок сумки. — Насовсем? — в её голосе послышался надлом. — Ты решил не ждать вторника? Ты уезжаешь? — Нет, какой насовсем, — Егор покачал головой, и это движение отозвалось тошнотой. — Башня меня так просто не отпустит. Она любит доедать до конца. Я просто… за воздухом окских сосен. Они даже зимой же зелёные. Двери аудитории с грохотом распахнулись. Студенты потянулись внутрь, заполняя аудиторию шумом и шуршанием курток. Крачковский уже стоял за кафедрой. Его маленькие глазки сверкали холодным сарказмом. Он дождался тишины, положив сухие ладони на конспект. — Наш Ректор еще давно говорил на частном совещании, там, на смотровой площадке этого здания… — начал он, и голос его, сухой, как пергамент, разнесся по залу. Он не смотрел на студентов. Его взгляд был устремлен куда-то поверх их голов, в мутное окно, за которым в сером мареве угадывались очертания Москвы. — Ректор, — Крачковский снова произнес это слово с придыханием, как произносят титул верховного вождя, — выразился предельно ясно. Мы вступаем в эпоху бескомпромиссной антропологической селекции. Здание МГУ — это не проходной двор и не приют для сирых и убогих. Это — цитадель воли, кузница новой интеллектуальной аристократии. И здесь нет места для гуманитарного балласта или ментально несостоятельных единиц. Он поправил очки, и в их линзах отразился холодный блест ламп. — Поймите, — продолжал он сухим, биологическим тоном, — чистота кадрового резерва для нас — вопрос выживания системы. В природе существует естественный закон: выбраковка. Если особь не обладает достаточным коэффициентом полезного действия, если её когнитивный потенциал дефектен — она перестает быть субъектом. Она становится биологическим шлаком, отравляющим здоровый организм университета. И этот шлак должен быть выметен отсюда без тени сожаления. Катя сидела на три ряда впереди Егора, и её присутствие в пыльной, пропахшей мелом аудитории казалось оптической иллюзией. Огромный оранжевый пакет из ЦУМа занимал отдельное место на дубовой парте, шурша дорогим ламинированным боком при каждом движении воздуха. Он стоял там как алтарь, как вещественное доказательство того, что его владелица принадлежит к высшей касте «функциональных». Катя достала из сумочки зеркальце, быстро поправила и без того безупречный блеск на губах и, поскучнев, полезла в пакет. Егор, сидевший чуть выше, увидел, как её тонкие пальцы с идеальным маникюром выуживают из оранжевых недр книгу. Она положила её на парту, прямо поверх конспекта по экономической географии. На черной глянцевой розовой обложке белыми рублеными буквами было выведено: «Сало, или 120 дней Содома». Катя открыла книгу где-то посередине, лениво перелистнула страницу и подперла щеку ладонью. В этот момент Крачковский со своей кафедры произнес: — …особь, не способная к адаптации, должна быть устранена. Катя, не отрываясь от описания оргии в замке Сийен, едва заметно улыбнулась своим мыслям и перевернула страницу, задев уголком книги оранжевый край пакета. Шуршание дорогой бумаги на мгновение заглушило голос профессора, и Егору показалось, что он слышит, как Башня довольно урчит, переваривая их всех заживо. В аудитории воцарилась мертвая, вакуумная тишина. Было слышно только, как тихо шуршит вентиляция. — Университет — это иерархический монолит, а не богадельня для рефлексирующих слабаков, у которых дефицит дисциплины подменяется «душевными метаниями», — Крачковский едва заметно скривил губы в гримасе брезгливости. — Ректор был прав: неликвид подлежит немедленной социальной утилизации. В этих стенах останутся лишь те, кто функционален, кто тверд, кто способен стать деталью великого механизма. Остальные — за порог. В историческое небытие. В пыль. Егор слушал это и чувствовал, как по коже разливается морозный ожог. Это не было наукой. Это была идеология концлагеря, упакованная в академический этикет. Крачковский стоял за кафедрой как жрец на вершине зиккурата, готовый принести в жертву любого, кто не вписывается в чертеж «идеального студента». Башня больше не учила — она проводила селекцию. Она делила их на тех, кто достоин дышать этим разреженным высотным воздухом, и на тех, кого пора отправить в «печи» зачетных комиссий. Крачковский сделал паузу, и его взгляд на мгновение замер на Егоре. Егор смотрел на него в упор. Психосоматическая стена между ним и реальностью внезапно стала прозрачной. «Ты всего лишь злобный препод, а не штандартенфюрер, — подумал Егор, и эта мысль была удивительно ясной. — Ты ничего не видишь дальше поборов со студентов и того, как кого-то загубить. Ты служишь камням, а не истине. Ты сам — уберменш, просто в дорогом пиджаке». Марк в этот момент выглядел так, будто Крачковский зачитывал не слова, а его личную родословную. В то время как по аудитории пробежал холодок и студенты инстинктивно втянули головы в плечи, Марк, наоборот, расправил плечи. Он откинулся на спинку скамьи, закинув руку на плечо Кати, и на его лице застыла маска абсолютного, безмятежного спокойствия. Он единственный в этом зале не боялся слова «выбраковка». Напротив, он смаковал его. Его взгляд медленно, по-хозяйски обходил затылки сидящих впереди. Для Марка эта речь профессора была долгожданной легализацией его собственного садизма. Если раньше он просто травил Егора, то теперь он делал это «по заветам Вождя». Он чувствовал себя частью этой элиты, тем самым «чистым семенем», которое останется в Башне, когда весь «генетический мусор» вроде Рихтера будет смыт в сточные канавы истории. Марк чуть заметно кивнул словам Крачковского, словно подтверждая: «Да, профессор, я всё сделаю в лучшем виде. Молот ведьм уже наготове». Он посмотрел на Егора — на его сгорбленную спину, на дрожащие пальцы, сжимающие карандаш. В глазах Марка не было ненависти. Там было нечто худшее — холодное любопытство биолога, наблюдающего за агонией подопытного насекомого, которое уже официально признано «неликвидом». Он слегка подался вперед и едва слышно, так, чтобы слышал только Егор, прошептал: — Слышал, Рихтер? Особь не способна. Система не прощает дефектов. Затем он снова откинулся назад, самодовольно улыбаясь. Для него это был триумф. Он уже видел себя на вершине этой пирамиды, среди тех, кто принимает решения на тридцать втором этаже, в то время как Егор будет гнить в окопе или на заводской окраине. Марк воплощал в себе саму суть Башни — красивый, безупречный снаружи и абсолютно выжженный, механический внутри. Началась лекция. Крачковский что-то скрипел про экономическую географию, Марк на задней парте что-то шептал Кате, вызывая у неё приступы приглушенного смеха. Егор открыл тетрадь. Он не записал ни слова. Вместо этого его рука начала быстро, лихорадочно чертить. На бумаге проявился знакомый силуэт: шпиль, тяжелые крылья боковых корпусов, бесконечные ряды окон. МГУ. А сверху, разрывая серое небо тетрадного листа, била огромная ветвистая молния. Она попадала точно в звезду, раскалывая её надвое. Под рисунком Егор мелко вывел: «И пал Вавилон, великая блудница…» Он закрыл тетрадь. До поезда оставалось четыре часа. *** Они вышли из ГЗ и решили идти до «Ломоносовского проспекта» — длинная прогулка мимо заснеженных скверов и фундаментальной библиотеки помогала хоть немного выветрить из легких ядовитую лекцию Крачковского. Станция встретила Егора и Марину глубоким, холодным синим цветом. Огромные колонны, зеркальный блеск панелей и ровный свет создавали ощущение стерильного аквариума. В вагоне было почти пусто. Они сели в самом конце, прижавшись друг к другу. Шум поезда в тоннеле заглушал мир, оставляя их в тесном коконе общей тревоги. — Ты слышала, что он нес? — Егор смотрел на свое отражение в темном стекле. — «Генетический мусор». Они даже не скрываются. Башня совсем с катушек слетела, Марин. Это уже не университет. Это какой-то сектантский полигон. — Они боятся, Егор, — Марина крепче переплела свои пальцы с его холодными пальцами. — Сильные люди не говорят о «выбраковке». О ней говорят те, кто сам боится оказаться лишним. Марк — первый в очереди на эту свалку, просто он этого еще не понял. Поезд качнуло на повороте. Марина опустила голову ему на плечо. Ее оранжевый палантин на фоне синих стен вагона казался единственным теплым пятном во вселенной. — А вот ты… если академ возьмешь, — тихо, почти одними губами произнесла она, — что я буду делать без тебя? Я же тут задохнусь в этой их «чистоте рядов». — Марин, я не знаю, — Егор прикрыл глаза. — Я сам не знаю, кто я без этой зачетки. Но остаться сейчас — значит дать им себя доесть. Я должен уехать, чтобы просто вспомнить, как пахнет нормальная жизнь. — Ты вернешься? — она подняла на него глаза, и в них была такая неприкрытая, беззащитная надежда, что Егору стало больно. — Вернусь. Башня меня не отпустит, ты же знаешь. На «Парке Победы» они вышли в огромный, залитый желтым светом зал и перешли на синюю ветку. На «Киевской» Егор встал. Марина осталась в вагоне — ей нужно было ехать дальше, к «Щелковской», в свою серую съёмную на окраине. Двери закрылись, отрезая ее тонкую фигурку от него. Киевский вокзал встретил его привычным хаосом. Это был огромный, гудящий муравейник, живущий по своим законам. Егор шел сквозь толпу, чувствуя себя призраком. Люди с баулами, кричащие дети, запах дешевых пирожков и солярки — здесь всё было настоящим, грубым, земным. Никакой «селекции» и никакой «выбраковки». Просто жизнь — помятая, усталая, но живая. Над перронами раздался механический, чуть простуженный голос информатора: — Пригородный электропоезд до станции Калуга-1 отправляется с четвертого пути. Повторяю: электропоезд до станции Калуга-1… Егор нашел свою электричку. Старый вагон с деревянными сиденьями, пахнущий пылью и мокрым снегом. Это не была капитуляция. Это не было бегством. Это было временное перемирие, глоток кислорода перед тем, как снова нырнуть в ледяную воду. Он сел у окна. Поезд вздрогнул и медленно поплыл мимо перронов, мимо товарных составов, мимо серых московских окраин. Башня МГУ долго еще маячила на горизонте — огромный, зловещий клык, вонзенный в брюхо неба. Но с каждым оборотом колес она становилась всё меньше, пока окончательно не растворилась в сумерках и налетающей метели. Впереди были три часа стука колес и надежда на то, что за триста километров отсюда мир всё еще принадлежит людям, а не «уберменшам» в дорогих пиджаках.