Глава XXXIV. Утренняя заря двадцатитрёхлетия

Калуга встретила его мертвым, предутренним оцепенением. Когда Егор сошел на перрон, тяжелый запах привокзальной пыли и остывшего асфальта ударил в нос, вышибая из головы остатки угличского покоя. На часах было три часа ночи. Вокзал «Калуга-1» выглядел как декорация к фильму о заброшенной планете: тусклые желтые фонари, редкие тени случайных прохожих и гнетущая тишина. В кармане лежал мертвый, разряженный телефон — черный экран, отрезавший его от Сони, от её заботы, от уютной квартиры на окраине. Егор вышел на площадь и замер. Его накрыло. Это был не просто страх — это был настоящий психологический шторм, цунами из образов того дня, когда он впервые приехал сюда из Москвы, сбежав из ГЗ. Те же тени, тот же запах безнадеги, то же ощущение, что он — ампутированная конечность огромного столичного организма, которая пытается притвориться самостоятельным телом. Он не пошел к Соне. Он не мог сейчас смотреть ей в глаза, не мог втискиваться в роль «уставшего брата». Ему нужно было движение. Егор побрел по ночному городу, не выбирая маршрута. Улицы спящей Калуги казались ему бесконечными коридорами психиатрической лечебницы. Окна домов смотрели на него равнодушно-закрытыми веками. Мимо проносились редкие такси, обдавая его шлейфом бензина и холода. «Какой же я жалкий», — билось в висках в такт шагам. Он вспомнил Марину, её силу, её бейджик, её честное горе. Вспомнил Кирилла, который в эту самую минуту, возможно, сидит в душной общаге над книгами, потому что ему некуда бежать. А он, Егор Рихтер, «наследный принц» калужской интеллигенции, шатается по подворотням с чужой книгой в руках и пустотой в кармане. Ненавидел за то, что до сих пор не нашел в себе мужества позвонить отцу и сказать: «Папа, я никуда не вернусь. Я провалился. Я обычный учитель истории из провинции». Ненавидел за то, что даже в Угличе, в момент высшей чистоты, он всё равно чувствовал себя «дефектным», бракованным товаром, который вернули на склад. Ему казалось, что вся его жизнь — это серия фальшивых стартов. Мюнхен, которого не было. Диссертация, которой не будет. Семья, которой он врет каждый божий день. — Ничтожество, — прошептал он, остановившись у закрытого витринного окна какого-то магазина. Из темного стекла на него смотрел силуэт: сутулые плечи, всклокоченные волосы, лицо человека, который потерял дорогу домой. Егор ударил кулаком по стеклу — не сильно, но так, чтобы почувствовать тупую боль в костяшках. Стекло отозвалось глухим звоном, но не разбилось. Оно было таким же прочным и равнодушным, как и вся его ложь. Он развернулся и побрел к Оке. На набережной было пусто. Река в этот час казалась застывшим ртутным потоком, над которым клочьями висел серый, промозглый майский туман. Егор спустился к реке и опустился прямо на корточки возле дикого шиповника. Куст уже проснулся: среди пыльных мелких листьев проглядывали тугие, нежно-розовые бутоны, готовые вот-вот взорваться цветом навстречу июню. В этом торжестве жизни было что-то глубоко оскорбительное для человека, который чувствовал себя гнилым изнутри. Дрожащими пальцами Егор выудил из памятой пачки сигарету. Чиркнуло колесико зажигалки, высекая крошечный сноп искр в предрассветных сумерках. Он затянулся так глубоко, что на мгновение закружилась голова, а в легких стало горячо. Он смотрел, как над горизонтом из сосен медленно, нехотя проступает тонкая полоска розового света. Рассвет не приносил надежды, он просто делал видимым всё то, что Егор так тщательно пытался скрыть в темноте. «Заврался ты, Егор, с три короба... — подумал он, выпуская струю серого дыма в сторону реки. — Вся жизнь — как картонный домик. Дунь — и сложится. И ведь даже сдохнуть у тебя не получилось. Струсил на том подоконнике, струсил перед Мариной, струсишь и сейчас». Ему вдруг стало невыносимо тошно от самого себя — от своей начитанности, которая не дала ему мудрости, от своего «аристократизма», который оказался всего лишь дешевой позолотой на ржавом железе. Он был самым ужасным человеком на свете. Не потому, что совершил злодейство, а потому, что он был никем. Пустым местом, обернутым в цитаты немецких классиков. Егор зажмурился. Перед глазами на мгновение всплыла та фреска из Углича — огромная ладонь. Он представил, как эта ладонь брезгливо разжимается, позволяя ему падать вниз, в эту черную речную воду. — Прости меня, Боже, за то, что я такой дурак, — прошептал он в пустоту набережной. Слова прозвучали не как молитва, а как капитуляция. В них не было пафоса — только безграничная, иссушающая усталость. Шиповник едва слышно шелестел под легким ветром. Егор докурил до самого фильтра, обжигая пальцы, и щелчком отправил окурок в туман. Сигарета прочертила в воздухе огненную дугу и исчезла. Он поднялся, чувствуя, как затекли колени. Пора было идти. Нужно было явиться к Соне, выслушать её вопросы, увидеть её тревогу и снова начать играть какую-то роль. Над Окой вставало солнце 6 мая 2019 года. День рождения Егора и Софьи Рихтер. Сегодня им с Соней исполняется по двадцать три года. Двадцать четыре — возраст, в котором, как ему казалось еще год назад, он должен был штурмовать научные олимпы, а не стоять на коленях у куста шиповника, выпрашивая прощение у пустоты. — С днем рождения, Рихтер, — хрипло произнес он, и собственный голос показался ему карканьем вороны на пепелище. — Поздравляю. Ты официально взрослый неудачник. В двадцать три Галуа уже успел создать теорию групп и погибнуть на дуэли. В двадцать три Эйнштейн заканчивал политех и готовился перевернуть физику. В двадцать три «нормальные» люди заканчивают магистратуру, подписывают контракты, строят планы на ипотеку и лето в Грузии. А что сделал Егор Рихтер к своим двадцати трем?. «Я — статистическая погрешность», — подумал он, ковыряя вилкой торт. — «Марк был прав. Ошибка системы». Ему было двадцать три. Он был молод, здоров и образован. И он никогда еще не чувствовал себя таким мертвым.