Часть четвёртая. Глава XXXV. Школа, школа, я скучаю

Июнь и июль протекли сквозь Егора, как тяжелая, мутная вода, не оставив после себя ничего, кроме горы окурков на балконе и липкого чувства вины. Лето 2019-го выдалось прохладным, Егор мерз не только от температуры за окном, но и от своей головы. Депрессия накатывала волнами: иногда это была лишь легкая серая дымка, мешающая сосредоточиться на чтении, а иногда — черный бетонный блок, который придавливал его к дивану на целые сутки, лишая сил даже на то, чтобы дойти до кухни за водой. С целью смены своего имиджа, летом Егор отпустил бороду. Единственным местом, где этот блок становился хоть немного легче, стал костёл Святого Георгия. Его едва не потерянная вера постепенно возвращалась в свой привычный статус-кво — тот самый, что был до Москвы, когда религия была для него не модой, а убежищем. Теперь ходить туда стало «безопаснее»: здесь, летом, в небольшом приходе, он не боялся встретить знакомых бабушки или университетских коллег отца, чтобы не объяснять, почему он не в Москве. Почти каждое воскресенье Егор приходил под эти своды, и ему казалось, что только здесь, в органе и запахе ладана, Бог всё еще ему улыбается. Но эта улыбка причиняла боль. Егор подолгу стоял около распятия, всматриваясь в изможденное лицо Христа, и пытался скрестить в своей голове несовместимое. «Как я могу верить в Тебя и при этом продолжать врать всем вокруг? — думал он, не смея поднять глаз. — Боже, мне кажется, я каждый день распинаю Сына Твоего своей ложью...» Каждое «всё хорошо», сказанное родне, каждое фальшивое слово звенело в его ушах как удар молота по гвоздям. Он искал прощения, но не находил в себе сил на правду, и этот внутренний разлад стал его личным чистилищем на все летние месяцы. Его единственной связью с миром были короткие вспышки экрана в темноте комнаты. Кирилл писал из Москвы, и каждое его сообщение кололо Егора флешбеками в самое сердце. Кирилл выжил. Он защитил магистерскую диссертацию, стиснув зубы, прошел через вступительное чистилище аспирантуры и, вопреки всем интригам Марка, удержался внутри Башни из слоновой кости. «Мне дали "Экономику малых городов", Егор, — писал Кирилл. — Буду вести пары у перваков. Страшно до тошноты, но Крачковский сказал, что я единственный, кто не боится цифр». С Мариной всё было иначе. Их переписка напоминала разговор двух пациентов в больничном коридоре — тихий и честный. Она писала про Углич, про то, как пахнет Волга по утрам, и про то, как трудно заходить в пустой дом. Егор признавался ей в том, в чем не мог признаться даже Соне: в страхе перед будущим, в ощущении собственной «недоделанности». Она присылала ему фотографии старых церковных архивов, а он в ответ — цитаты из книг, которые пытался читать, чтобы не сойти с ума. Соня, видя, как брат медленно превращается в тень, действовала по-своему — решительно и почти насильно. Еще в июне она «выбила» ему место в их родной восьмой школе. Собеседование в конце июня стало для Егора актом высшего унижения. Он шел по знакомым коридорам, вдыхая вечный запах хлорки и школьных котлет для лагеря, чувствуя себя неудачником, который вернулся на место преступления. Директор школы, Евфросиния Наумовна, приняла его в кабинете, где на стенах висели портреты великих композиторов. Егор помнил её еще «Фрошей» — учительницей музыки, вечно играющей на фортепиано. В свои шестьдесят она отчаянно молодилась: густо накрашенные губы, жемчужное ожерелье поверх яркого костюма и голос, в котором сохранились командные нотки церковного хора. — Егорушка, Рихтер... — певуче произнесла она, рассматривая его диплом переподготовки. — МГУ, конечно, величина. Но школа — это не университет, тут душу надо вкладывать в недорослей. Нам историк нужен, Егор. Мужчина в коллективе — это, знаешь ли, дисциплина. Она смотрела на него так, будто видела сквозь его московский лоск всю его внутреннюю поломку, но предпочла промолчать. Егор сказал ей правду: «Я учусь в МГУ, но я в академе», — в подробности он не уходил. Диплом пригодился — формально Егор теперь имел право учить детей истории и обществознанию Весь август он прожил в режиме ожидания. Он готовился морально стать учителем истории *** Утро 29 августа дышало обманчивой прохладой, той самой, что бывает только перед началом учебного года. Воздух был чистым, почти хрустальным, но для Егора он казался сгущающимся киселем. Они с Соней шли по тенистой калужской улице в сторону «родового гнезда» — квартиры бабушки. Соня шагала бодро, в её руках шуршал подарочный пакет. Егор плелся рядом, поправляя на переносице очки, которые постоянно сползали от липкого пота. — Лицо попроще сделай, — вполголоса бросила Соня. — Ты на день рождения идешь, а не на эшафот. — Одно другому не мешает, Соф, — буркнул он, покрепче перехватывая свою часть подарка. Они подготовились основательно. Подарок был «кухонным»: Соня настояла, что бабушке нужно обновить всё и сразу. В коробке, перевязанной пышным атласным бантом, позвякивали тяжелые кованые ножи, лежала разделочная доска из цельного дуба и набор фарфоровых баночек для специй, расписанных под старину. Для Егора этот подарок был метафорой: всё острое, всё тяжелое, всё бьющееся. В квартире бабушки уже стоял канонический запах праздника: запеченная утка с яблоками, ваниль и тяжелый шлейф её духов, который, казалось, навечно въелся в шторы. — Ой, приехали! — всплеснула руками бабушка, сияя в своем лучшем праздничном платье. — Егорушка, соколик московский! Сонечка! Вручение подарка превратилось в целый ритуал. Егор, стараясь, чтобы голос не дрожал, произнес заученную речь про «домашний очаг» и «тепло рук», пока они с сестрой торжественно выкладывали на стол предметы. Бабушка охала, ощупывая дубовую доску, а тётя Лиза, крёстная Егора и Сони, уже придирчиво рассматривала ножи, проверяя заточку. Отец сидел во главе стола, неподвижный и прямой, как памятник самому себе. Он молчал. Весь июль и август Егор, словно опытный сапер, «разминировал» территорию: капля за каплей вливал отцу в уши истории о том, как в МГУ всё «забюрократизировалось», как сложно восстановиться после академа, как кафедры закрываются одна за другой. Отец знал об академе, но верил (или хотел верить), что это лишь временная передышка гения. Когда разлили чай, наступил момент, которого Егор боялся больше всего. — Ну, Егор, — подала голос тётя Лиза, отправляя в рот кусочек торта. — Скоро сентябрь. Как ты там, в Москве-то, нагрузку распределишь? Опять в библиотеках ночевать будешь? Егор почувствовал, как Соня под столом сжала его колено. Он сглотнул ком, в котором отчетливо ощущался привкус желчи. — Я... я решил немного сменить формат в этом году, — начал он, глядя в свою чашку. — В общем, я иду работать учителем. Здесь, в Калуге. В восьмую школу. За столом повисла тишина. Только ложечка бабушки звякнула о край блюдца. — Как это — учителем? — брови бабушки взлетели вверх. — А как же тот... университет твой? Как учиться-то будешь, Егорушка? Откинешь ведь копыта — и работа, и Москва эта проклятая... Егор поднял глаза. Ложь вылетела из него легко, как натренированный голубь. — Да там всё равно в этом году пар не так много будет, бабуль, — он даже выдавил подобие улыбки. — Большинство курсов перевели на самостоятельное изучение, консультации раз в месяц. Буду совмещать. Утром — школа, вечером — диссертация. Справлюсь. Это даже полезно для практики... «в поле», так сказать. Тётя Лиза недоверчиво прищурилась: — Совмещать? В Москве и в Калуге одновременно? Ты ж на электричках разоришься, Егор. — Дистанционно, Лиза, — бросил отец, не поднимая глаз от тарелки. Его голос был сухим и тяжелым, как старый пергамент. — Сейчас время такое. Цифровое. Пусть пробует. Егор бросил на отца быстрый взгляд, полный благодарности и ужаса. Отец не защищал его — отец просто прикрывал семейную честь, не желая признавать при родственниках, что его сын — «беглец». — Ох, головастый ты у нас, — вздохнула бабушка, успокоенная авторитетом отца. — Главное, не перетрудись. Учитель — это почетно. Весь в отца пошел, и Рихтеров не посрамил. Егор снова посмотрел на подарок. Новый, блестящий нож на столе отражал солнечный зайчик, который больно бил ему прямо в зрачок. «Я каждый день распинаю Тебя своей ложью», — пронеслось в голове. Он взял кусок торта, но тот показался ему сухим и безвкусным, как бумага. 29 августа заканчивалось, и впереди была только серая школьная доска, на которой ему предстояло писать историю своей новой, окончательно выдуманной жизни. *** Утро 30 августа выдалось по-летнему щедрым на солнце, но Егор этого словно не замечал. Он одевался так, будто готовился к защите диссертации в неотапливаемой аудитории МГУ или к собственному допросу. На нем были плотные черные брюки, жесткие туфли, начищенные до зеркального блеска, и строгая рубашка, воротничок которой впивался в горло. Поверх всего этого он натянул темно-серый свитер — Соня только всплеснула руками, когда увидела его в прихожей. — Егор, на улице плюс двадцать три! Ты же упаришься, — Соня поправила легкую блузку. Ей тоже нужно было в школу — прибраться в кабинете географии, разобрать карты перед первым сентября. — Учитель должен выглядеть подобающе, — отрезал он, поправляя очки. Внутри него всё дрожало, и этот слой шерсти и хлопка служил ему чем-то вроде рыцарского доспеха. Если он будет выглядеть как Рихтер из Москвы, может быть, никто не заметит, что внутри него — пустота. Дорога до школы номер восемь заняла десять минут. Знакомые с детства ворота, облупившаяся краска на заборах, запах прогретого асфальта. Для Сони это был привычный путь, для Егора — возвращение в кошмар, из которого он, казалось, вырвался четыре года назад. В кабинете делопроизводителя пахло старой бумагой и дешевым кофе. За столом сидела грузная женщина в очках на цепочке — Галина Петровна, которая работала здесь еще в те времена, когда Егор бегал по этим коридорам с разбитыми коленками. — Так, Рихтер Егор Александрович... — она придирчиво изучала его документы. — Диплом, вкладыш... Учёба в МГУ, надо же. Занесло же тебя обратно к нам, в восьмую-то. Егор молча протянул ей паспорт и приписное свидетельство. Когда его пальцы коснулись потертой белёсой книжки, сердце пропустило удар. Армия была его главным, липким страхом. В МГУ он чувствовал себя в безопасности, прикрытый броней магистратуры, а здесь, в этом кабинете, он ощущал себя призывником, стоящим на краю пропасти. Если они узнают, что его отчислили... Галина Петровна, не поднимая глаз, заполняла договор. — А сколько тебе еще в магистратуре-то осталось? — спросила она буднично, подвигая ему лист на подпись. — Еще два года мучиться? Егор замер. Воздух в кабинете вдруг стал слишком густым. — Год... — выпалил он быстрее, чем успел подумать. Пауза затянулась. Он поправил очки, чувствуя, как под свитером по спине ползет струйка пота. — Может, меньше... Как защищусь. Всё от руководителя зависит. Делопроизводительница хмыкнула, поставила печать и поднялась. — Пойдем, «профессор», покажу твои владения. Евфросиния Наумовна велела тебя сразу в кабинет определить. Они прошли по гулким, вымытым до скрипа коридорам. На втором этаже Галина Петровна остановилась у массивной двери и достала связку ключей. Егор взглянул на табличку. Золотистые буквы на синем фоне: «Кабинет истории и обществозания». — Обживайся. Ключи на вахте оставляй. Дверь закрылась. Егор остался один. Кабинет встретил его запахом мела и пыльных штор. На стенах — портреты царей и генсеков, карты походов Наполеона, схемы великих битв. Всё то, о чем он должен был говорить через два дня. Он медленно прошел к учительскому столу — тяжелому, обшарпанному, заваленному стопками каких-то старых методичек. Сел на жесткий стул, который неприятно скрипнул. Егор положил руки на холодную поверхность стола. Перед ним ровными рядами стояли пустые парты. Когда-то он сидел за одной из них, в самом конце, мечтая о «Plus Ultra» — о чем-то великом, далеком, за пределами этой провинциальной тишины. Он думал, что учеба — это лестница в Башню. «Вот я и по другую сторону баррикад, — подумал он, глядя на пустую черную доску. — Всю жизнь учился... теперь научился». Егор горько усмехнулся. Он чувствовал себя самозванцем, который захватил штаб врага, но не знает, что делать с картами. Он был учителем без веры в будущее, историком, который запутался в собственной биографии. Он провел ладонью по лицу, ощущая непривычную жесткость волос. За лето Егор отпустил бороду — аккуратную, коротко подстриженную, закрывающую нижнюю часть лица. Это был его камуфляж, его новая броня. Вместе с очками в металлической оправе борода создавала законченный образ молодого интеллигента, "почвенника", человека со стержнем. Соня сначала подшучивала, называя его "младшим научным сотрудником из советских фильмов", но потом замолчала, поняв: Егору жизненно необходимо было перестать быть тем юношей, который в слезах сбежал из ГЗ. *** 30 августа 2019, г. Москва На кафедре экономической и социальной географии России время словно запеклось в густом, неподвижном воздухе. В ГЗ МГУ всегда стоял этот специфический запах: смесь вековой пыли, старого паркета и амбиций, которые перегорели еще в эпоху застоя. Кафедральный кабинет был заставлен шкафами с корешками статистических сборников, картами, на которых границы субъектов давно не соответствовали реальности, и массивными столами, за которыми когда-то вершилась судьба советской региональной политики. Кирилл сидел у окна, но даже оттуда не тянуло прохладой — шпиль Башни раскалился на августовском солнце, превращая аудитории в огромные духовки. На нем была простая зеленая футболка, ставшая влажной на спине. Он щурился в экран ноутбука, пытаясь структурировать материал к будущей лекции по «Экономике малых городов». В голове теснились цифры депрессивных регионов и графики демографического спада. Дверь распахнулась с хозяйским стуком. В кабинет вплыл Марк — полноправный диспетчер кафедры, облеченный властью распределять аудитории и следить за порядком. Глядя на довольное лицо Марка, Кирилл каждый раз видел за его спиной тень Егора. Егор был «дефектным», тонким, сложным — и он сломался. А Марк — гладкий, как бильярдный шар, — катился по жизни, не задевая углов. Кирилл ненавидел Марка не за то, что тот успешен, а за то, что такие, как он, делают пребывание здесь невыносимым для таких, как Рихтер. Преданность Егору в Кирилле жила как немой упрек: «Ты выжил, потому что стал камнем, а он ушел, потому что остался человеком». — Лавров, что сидим? — Марк оперся на край стола Кирилла, едва не задев стопку методичек. Выглядел он безупречно: свежая рубашка, дорогая стрижка, на лице — выражение снисходительного превосходства. — Готовлюсь к лекции, — Кирилл ответил, не поднимая глаз, его голос сочился пассивной агрессией. — Составлял учебный план. У преподавателей это занимает время. Марк лишь усмехнулся, поправляя невидимую пылинку на рукаве. — Всё работаешь, Кирилл... А мы вот вчера с Катюхой ходили в бар на Патриарших. Знаешь, какой там вид? Вот это я понимаю — география. Социальная стратификация в действии. — Рад за вас, — отрезал Кирилл, продолжая вбивать данные в таблицу. Внутри у него всё сжималось от глухого бешенства. «У тебя же в мозгах ветер гуляет, — думал он про себя. — Ты же ни одной книжки по специальности до конца не дочитал. Почему ты здесь? Почему ты — диспетчер, только потому что спишь с племянницей завкафедры и умеешь трепать языком?» Запах парфюма Марка — тяжелый, цитрусово-древесный — вытеснил из кабинета привычный запах пыльной бумаги. Кирилл невольно поправил воротник своей старой футболки. В этом был весь Марк: он приносил в этот храм науки дух дорогих баров и бессмысленного потребления. Пока Кирилл экономил на обедах, чтобы отложить на книги, Марк обсуждал стоимость коктейля, которая равнялась недельному бюджету Лаврова. Кирилл смотрел на экран, где в таблицах Excel пульсировала жизнь регионов, выраженная в сухих цифрах ВВП. Он знал каждую формулу. Марк же, облокотившись на косяк, листал ленту новостей. — Зачем тебе эти расчеты, Кирилл? — бросил он, не глядя. — Главное в нашей работе — выводы правильно презентовать. Кирилл промолчал, сильнее сжав мышку. Для Марка наука была оберткой, для Кирилла — самим зерном. Когда Марк в очередной раз вскользь упомянул «дядю Кати», Кирилл даже не поднял головы. Эта связь была невидимой нитью, которая марионеткой вела Марка вверх по карьерной лестнице. Марк не был умнее, он просто был «своим». Он спал с нужной женщиной, пил кофе с нужным профессором. Кирилл понимал: пока он доказывает башне из слоновой кости право на то, чтоб остаться в ней, Марк уже забронировал себе место в аспирантуре через постель и родственные связи. В этот момент телефон Кирилла, лежащий рядом с ноутбуком, коротко завибрировал. Пришло сообщение от Егора. На экране высветилась фотография: бородатый Егор в черном свитере на фоне школьной доски. Егор: «Меня взяли, я теперь училка» Кирилл почувствовал, как к горлу подступил комок — странная смесь нежности к другу и острой жалости к их общему положению. Он быстро поднял телефон и сделал «селфи» прямо здесь, на фоне пыльных шкафов кафедры и затылка Марка, который отошел к окну. «Я тоже препод, — набрал Кирилл. — И тут ещё твой Марк пришёл. Блевать от него тянет, такой он, я не могу. Держись там, коллега». Он отложил телефон и снова уставился в монитор. За окном в мареве плыла Москва, а в кабинете всё так же пахло старой бумагой и торжествующей посредственностью Марка. Две точки на карте — Москва и Калуга — теперь были связаны этой странной, вынужденной «педагогикой». *** Егор сидел за массивным учительским столом, который всё еще пах старой полиролью и пылью десятилетий. В тишине пустого класса звук уведомления прозвучал как выстрел. Он достал телефон — на экране высветилось селфи Кирилла. Егор долго всматривался в это изображение. Лицо Кирилла на фоне кафедральных шкафов казалось серым, почти прозрачным, вымученным этой бесконечной духотой ГЗ. Взгляд был затравленным, несмотря на новый статус «преподавателя». Текст сообщения: «Я тоже препод. И тут ещё твой Марк пришёл. Блевать от него тянет, такой он, я не могу. Держись там, коллега». Фото сработало как детонатор. Егора мгновенно вышвырнуло из калужской реальности в ту последнюю, липкую от страха ночь в общежитии, когда Егор и Кирилл виделись в последний раз. Егор встряхнул головой, отгоняя навязчивый образ. Пальцы, всё еще хранившие фантомное ощущение того отчаянного рукопожатия, быстро забегали по сенсору. «Бог ему судья, Кирилл», — набрал он и спрятал телефон в карман. Ему нужно было выйти. Тишина кабинета истории начала давить на него не хуже стен ГЗ. Егор запер кабинет и побрел по коридору, знакомому с первого класса. В восьмой школе не было классической «учительской» в прямом понимании этого слова. Здесь центром притяжения была лаборантская кабинета химии. Именно там, среди реторт, таблиц растворимости и запаха реагентов, собирался «костяк» учительского коллектива. Он толкнул дверь. Запахло чем-то кислым, спиртом и заваренным в сотый раз чаем. Внутри было тесно. Стеллажи до потолка были забиты пыльными колбами и скелетами в шкафах (буквальными и метафорическими). За небольшим столом, втиснутым между вытяжным шкафом и шкафом с реактивами, сидели две женщины. Одна — Соня, уже разложившая свои карты, другая — знакомая Егору их учительница химии Ирина Георгиевна, дама серебряного возраста с короткой стрижкой, в синем халате, которая методично протирала пробирки. — О, а вот и наш новый коллега, — сказала Ирина Георгиевна, — я же последний раз тебя на выпускном видела. Соня подняла на него глаза, в которых читалась усталость напополам с иронией. — Проходи, Егор. Садись на табуретку, если найдешь. Приобщайся к великому таинству школьных будней. Егор замер на пороге, чувствуя себя так, будто он случайно зашел в гримерку провинциального цирка. После стерильных коридоров МГУ эта лаборантская казалась ему чревом кита — тесным, душным, но почему-то бесконечно настоящим. Соня сделала глоток из своей любимой кружки с немного отбитой ручкой, над которой поднимался ленивый пар. Она смотрела на брата поверх края фаянса, и в этом взгляде не было почтения к его «московскому лоску» — только трезвое понимание того, в какое болото он добровольно опустил ноги. — Ну как ощущения, Егор Альбертович? — спросила она, специально выделив отчество, чтобы оно прозвучало максимально официально и в то же время иронично. Егор осторожно примостился на край высокого лабораторного табурета, стараясь не задеть локтем штатив с какими-то бурыми осадками. Свитер, в котором он так упорно парился всё утро, теперь казался ему смирительной рубашкой. — Ощущения... странные, Сонь, — Егор поправил очки и обвел взглядом лаборантскую. — Кабинет истории... он такой же, как пять лет назад. Даже портрет Петра висит так же криво. Ирина Георгиевна тихо хмыкнула, не отрываясь от пробирок. Стекло в её руках мелодично позвякивало. — А что ты хотел, Егорушка? — мягко проговорила Соня. — История у нас — предмет застывший. — Ты не слушай её, она сегодня мизантроп, — Ирина Георгиевна посмотрела на Егора, Соня поставила кружку на стол, прямо на карту почв Калужской области. — Рассказывай лучше: договор подписал? Галина Петровна не сильно тебя покусала? — Спросила, сколько мне осталось в магистратуре, — Егор опустил глаза, рассматривая свои начищенные туфли, которые в этой комнате выглядели нелепо, как фрак в кузнице. — Я сказал — год. Или меньше. Соня на секунду замерла. Её лицо на мгновение утратило ироничное выражение, сменившись тенью сочувствия, которую она тут же поспешила скрыть за новой порцией чая. Она знала, как тяжело далось ему это «год или меньше». Это была дата окончания его легитимности, дедлайн, за которым ложь должна была либо стать правдой, либо окончательно похоронить его под собой. — Год — это долго, — наконец произнесла она, глядя в окно на школьный двор. — В школе год идет за три. Ты завтра на линейку в этом же пойдешь? В свитере? Сваришься ведь. Дети не любят вареных учителей. Егор промолчал. Он коснулся пальцами бороды, ощущая её непривычную колючесть. Ему хотелось сказать Соне про Кирилла, про Марка, про ту духоту на кафедре, от которой он спасся, но которая до сих пор сжимала его горло. Но вместо этого он просто выдохнул: — Выживу как-нибудь. Главное — завтрашний день пережить. — Выживу как-нибудь, — повторил Егор, и в его голосе прозвучало не то смирение, не то скрытая угроза самому себе. — Главное — завтрашний день пережить. Эти «первосентябрьские» ритуалы всегда казались мне верхом бессмыслицы, а теперь я в них — полноправный участник. Соня вдруг замерла с поднесенной к губам кружкой, хитро прищурилась и поставила её на стол с выразительным стуком. — Завтрашний день — это цветочки, братец. Настоящий хардкор начнется послезавтра. И, кстати, поздравь меня. Или посочувствуй. — С чем? — Егор настороженно поднял голову. — С тем, что с этого года я официально переквалифицировалась в многодетную мать, — Соня картинно развела руками. — Мне дали классное руководство. Пятый «Б». Тридцать два маленьких, энергичных, неуправляемых существа, которые только что выпорхнули из начальной школы. Ирина Георгиевна негромко рассмеялась, не оборачиваясь: — Пятый «Б»? Ох, Сонечка, мужайся. — Пятый класс? — Егор представил Соню в окружении толпы детей, едва достающих ей до плеча. — Это же... они же совсем маленькие. — Маленькие, да удаленькие, — вздохнула Соня, потирая переносицу. — У них сейчас период адаптации, они будут проверять мои границы на прочность каждые пять минут. Так что, Егор Альбертович, если увидишь меня в коридоре с дергающимся глазом и пачкой заявлений на бесплатное питание — просто молча подай воды. А лучше — коньяка. Но в школе нельзя, так что ограничимся водой. И вообще, ты у них историю вести будешь. — Так что коньяк на двоих бери Она снова посмотрела на Егора, и на этот раз в её взгляде мелькнуло что-то покровительственное. — Так что не ты один тут в стрессе. Будем держаться друг за друга, как заложники в этой химической лаборатории. Егор слабо улыбнулся. Мысль о том, что у Сони теперь тоже был свой «фронт», почему-то немного разрядила его внутреннее напряжение. Его ложь была тяжелой, но её реальность была шумной, суетливой и требовала немедленного действия. — Пятый «Б», — повторил он про себя, пробуя эти слова на вкус. — Надеюсь, они не съедят нас в первую же неделю. — Скорее я их, — отрезала Соня, но тут же мягко добавила: — Ладно, пошли. Мне еще нужно проверить, все ли парты в моем кабинете стоят ровно. Пятый класс — это тебе не диссертация, тут важна симметрия. — Переживешь, — кивнула Ирина Георгиевна, ставя чистую пробирку в штатив. — У нас тут, в лаборантской, и не такие штормы пережидали. Чай будешь? Только учти, заварка у нас еще с того года, суровая, как вся российская педагогика.