Глава XXXVII. Индустриальное одиночество

18 сентября 2019 года, г. Калуга Прошло полмесяца. Калужский сентябрь, растеряв летнюю спесь, стал мягким и дождливым. Для Егора это время слилось в один бесконечный цикл: шелест журнальных страниц, мел на пальцах, запах столовских котлет и вечное «Егор Альбертович, а можно выйти?». Удивительно, но в этом школьном конвейере он чувствовал себя... легче. Мрачные мысли об МГУ, о предательстве и неудавшейся жизни не исчезли, нет. Они просто затерялись в ворохе тетрадей, в протоколах бесконечных совещаний у Ефросиньи Наумовны и в спорах с Соней о том, кто сегодня идет за хлебом. Даже сообщения от Кирилла, полные московской желчи, теперь воспринимались как депеши с другой планеты. Калуга, со своим неспешным ритмом, медленно затягивала раны, покрывая их коркой рутины. *** В кабинете истории стоял такой гул, будто в помещении одновременно запустили десяток ткацких станков времен промышленного переворота. 8 «Б» — класс, который Соня ласково называла «классом коррекции», потому что половина из учеников стояла на учёте в ПДН, — сегодня решил оправдать свое прозвище. Тема урока: «Индустриальное общество: новые слои населения и новые проблемы». Егор стоял у доски, пытаясь перекричать этот хаос. Он уже трижды ударил ладонью по столу, но эффект длился ровно три секунды. Этот гул вибрировал в воздухе, мешая Егору сосредоточиться, разбивая его мысли на мелкие осколки. Стоило ему замолчать на секунду, как эта звуковая масса мгновенно заполняла пространство, словно вода, хлынувшая в пробоину — лязг отошедшей ножки стула, хруст пластиковой бутылки, басовитый хохот с задних парт, визг уведомления на телефоне, который никто не спешит выключать. Кто-то демонстративно зевнул во весь рот, кто-то начал чеканить ритм ладонью по парте. — Класс! Тишина! — Егор чувствовал, как внутри закипает бессильное раздражение. — Мы говорим о формировании среднего класса и пролетариата! Посмотрите на схему на доске! Что в ней появилось такого, что не было до века девятнадцатого? Но 8 «Б» не интересовал пролетариат, и уж тем более схема Егора Альбертовича. В задних рядах шел ожесточенный спор о новом треке какого-то рэпера. Девочки на первой парте, не скрываясь, вертели в руках косметички, обсуждая чей-то «зашкварный» прикид на дискотеке. А в центре кабинета двоечник Силантьев методично приподнимался со своего места и пускал бумажные самолетики, целясь в портрет Ельцина. — Силантьев, сядь на место! — рявкнул Егор, чувствуя, что его «профессорский туман» окончательно развеялся, обнажив обычного, загнанного в угол человека. — А чё я? Я просто... — лениво отозвался тот, даже не поворачивая головы. Для шумных детей тишина была признаком слабости. Они шумели не потому, что им было весело, а потому, что громкий голос был их единственным способом заявить: "Я здесь, и ты надо мной не властен". Каждый полет бумажного самолетика в портрет на стене был проверкой границ. Они сканировали Егора: сорвется? промолчит? ударит по столу? Их шум был коллективным инстинктом — они сбивались в стаю, чтобы вытеснить этого странного, слишком чистого нового учителя из своего привычного хаоса. Егор посмотрел на класс. Вот оно, «новое общество». Перед ним сидели те самые «новые слои», которым было плевать на ценности XIX века. Звуки сливались в одну давящую какофонию: смех, шуршание чипсов, скрип стульев. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок — не страха, а ледяного понимания: если он сейчас не заставит их замолчать, этот кабинет станет его личным Ватерлоо. Он схватил мел и с такой силой ударил по доске, что тот разлетелся в пыль. — Значит так! — голос Егора сорвался на металл. — До конца урока осталось 15 минут. Пишем маленькую самостоятельную работу из трёх заданий с развёрнутым ответом. Оценка пойдет в журнал. Первое задание: «Одной из главных проблем индустриального общества стала маргинализация населения...» Класс на мгновение замер. Шум стих, сменившись недовольным ворчанием и запоздалым шелестом тетрадей. Егор тяжело дышал, глядя на макушки учеников. В этот момент он ненавидел этот кабинет, этот мел и этот 8 «Б». *** 18 сентября 2019 года, г. Москва В это же самое время в Главном здании МГУ Кирилл сидел на кафедре, впившись взглядом в экран ноутбука. Рядом, на соседнем столе, лежал смартфон Марка — тот снова забыл его, убежав на обед с очередной пассией. Экран телефона то и дело вспыхивал от новых уведомлений: «Марчик, ну где ты?». Пальцы Кирилла замерли над клавиатурой. У него в голове уже был готов план. Один звонок Кате. Один скриншот переписки с Ларисой, отправленный Крачковскому «по ошибке». Это было бы так просто. Это было бы справедливо. Тит Пуллион, обнаживший меч против вероломного патриция. Но Кирилл не двигался. Он смотрел на мелькающие уведомления и чувствовал, как внутри поднимается не азарт охотника, а густая, липкая тошнота. «Если я это сделаю, я стану им», — пронеслось в голове. Он вспомнил лицо Егора на экране видеосвязи — спокойное, освещенное калужским закатом. Егор выбрал бегство, но сохранил чистоту. А он, Кирилл, остался в Башне, и теперь Башня начала прорастать в него самого ядовитыми шипами интриг. Кирилл закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Ему стало стыдно. Стыдно за то, что он всерьез обдумывал, как разрушить чужую жизнь, какой бы гнилой она ни была. Отвечать злом на зло — значит признать, что Марк победил, что он сломал его кодекс чести. — Нет, — прошептал Кирилл. Он решительно взял смартфон Марка и, не глядя на экран, убрал его в нижний ящик стола соседа, подальше от своих глаз. Затем он вернулся к своим картам и графикам. Ему нужно было подготовить лекцию. Ему нужно было доказать, что он здесь — преподаватель, ученый, человек дела, а не мелкий доносчик. Он начал печатать, стараясь настроиться на нормальную работу. Ритмичный стук клавиш постепенно вытеснил шум московских интриг из его головы. Кирилл Сергеевич Лавров выбирал свой путь — путь легионера, который держит строй, даже когда вокруг рушится империя. *** Шум в классе сменился ядовитым, едва слышным шелестом — тем самым звуком, который учителя ненавидят больше, чем открытый бунт. Это был ропот. — Он совсем с ума сошёл со своей самостоятельной... — донеслось с задней парты. — Как за пятнадцать минут можно три задания решить? Он издевается. — Точно, — поддакнула отличница с первой парты, чей идеальный почерк сейчас превратился в нервные каракули. — В учебнике этого вообще нет, он сам это выдумал. Ну у него и замашки... Егор замер у окна. Слова про «замашки» ударили под дых больнее, чем он ожидал. Он медленно повернулся к классу, сложив руки на груди. Взгляд его, холодный и отстраненный, заставил ближайшие парты вжаться в стулья. — Я всё слышу, — отчеканил он, и его голос, непривычно низкий, перекрыл шепот. — И слышу прекрасно. Он сделал два шага к середине кабинета, и половицы предательски скрипнули в наступившей тишине. — Задания составлены на основе параграфа, который вы должны были прочитать дома. Если для кого-то «маргинализация» и «урбанизация» — это китайская грамота, то проблема не в моих замашках, а в вашей лени. Не отвлекаемся, а пишем. У вас осталось двенадцать минут. Класс погрузился в угрюмую работу. Теперь слышен был только скрип ручек и тяжелое сопение Силантьева, который, кажется, застрял на первом же определении. Егор смотрел на них и чувствовал странную смесь торжества и горечи. Он победил в этом раунде, он вернул тишину, но эта тишина была со вкусом пепла. Звонок пронзил тишину класса, как выстрел. — Работы на край стола, — бросил Егор, не глядя на учеников. — Силантьев, лично в руки. Когда последний восьмиклассник выскочил из кабинета, Егор остался один среди перевернутых стульев и обрывков бумаги. Он взял стопку тетрадей — корявых, мятых, пахнущих дешевым одеколоном и дождем — и понял, что завтра ему придется ставить эти двойки. *** После грохота и унизительного противостояния в 8 «Б» и шумной перемены, где какие-то школьники слушали песни модных современных реперов, за что справедливо получили выговор от Людмилы Владимировны, приход в его в свой же кабинет, где ждал 8 «А», показался Егору выходом из зоны боевых действий в стерильную тишину библиотеки. Он шел по коридору, все еще чувствуя в пальцах дрожь от того, как ломался мел под его нажимом. В сумке тяжелым грузом лежали «расстрельные» тетради двоечников, и Егор ожидал, что сейчас ему придется снова возводить баррикады. Но 8 «А» встретил его иначе. Когда он переступил порог, в классе уже стояла рабочая тишина. Никто не пускал самолетики в Ельцина. Никто не обсуждал песни. Двадцать пять человек сидели с открытыми тетрадями, и на каждой странице уже была аккуратно выведена дата. Это была полная противоположность. — Здравствуйте, — произнес Егор, и на этот раз его голос не встретил сопротивления. Он мягко отразился от стен и вернулся к нему вниманием двадцати пяти пар глаз. — Садитесь. Он подошел к доске, но рука на мгновение замерла. После того как он только что превратил мел в пыль, ему было странно писать снова. Но он вывел ту же тему: «Индустриальное общество: новые слои населения и новые проблемы». — Мы только что с вашими соседями пытались выяснить, что такое маргинализация, — начал Егор, и в его голосе проскользнула невольная ирония. — Давайте попробуем с вами. Как вы думаете, почему переход от деревни к городу в девятнадцатом веке для многих стал личной трагедией? В первом ряду тут же поднялась рука. Отличница Маша поправила очки. — Потому что люди теряли свои корни, Егор Альбертович, — спокойно ответила она. — В деревне всё было понятно: община, традиции. А в городе человек становился просто единицей у станка. Если станок ломался или рабочий заболевал, он оказывался на обочине. Это и есть маргинализация? Егор невольно улыбнулся. Настоящей, живой улыбкой, которая впервые за день осветила его лицо. — Именно так, Вера. Человек выпадал из одной структуры, но не успевал врасти в другую. Он зависал в пустоте. — А средний класс? — подал голос Коля, мальчик со средней парты. — Почему тогда в Англии того времени их так презирали аристократы? Егор прошел между рядами. Здесь не пахло чипсами. Пахло бумагой и старым деревом парт. Он чувствовал, что здесь он не «функция», не «центурион», а собеседник. — Потому что для аристократа важна кровь, а для среднего класса — личный успех, — Егор остановился у парты мальчика. — Представьте: вы заработали миллионы на производстве ткани. У вас больше денег, чем у лорда, чей замок разваливается. Но для него вы всё равно остаетесь «выскочкой». Это конфликт старых денег и новых возможностей. Класс зашуршал ручками — они записывали. Но это не был диктант под страхом двойки. Это была фиксация мысли. — Значит, индустриальное общество — это общество одиноких людей? — вдруг спросил кто-то с задней парты. — Если все борются за успех, то дружбы больше нет? Егор замер. Этот вопрос ударил его в самое сердце. Он вспомнил Кирилла в Москве и Марка, который был идеальным продуктом этого самого «общества успеха» — лощеным, эффективным и абсолютно пустым. — Это очень точное замечание, — тихо сказал Егор. — Индустриальное общество дало нам электричество и поезда, но оно же создало дефицит искренности. Когда человек становится «ресурсом», он перестает быть личностью. Урок пролетел как один вдох. В 8 «А» Егору не нужно было бить мелом по доске. Здесь его «профессорский туман» не скрывал страх, а создавал атмосферу интеллектуального поиска. Когда прозвенел звонок, никто не сорвался с места. Они дописывали предложения. — Домашнее задание на доске, — сказал Егор, собирая свои вещи. — И... спасибо за урок. Выходя из класса, он чувствовал странное опустошение, но уже другого рода. Если 8 «Б» выпил из него силы, то 8 «А» вернул ему смысл. Он понял, что в этом городе, среди этих детей, он действительно может быть кем-то большим, чем просто «беглецом из МГУ». Но в сумке всё еще лежали тетради 8 «Б». Черепки его разбитой педагогической уверенности, которые ему еще предстояло склеить. *** Егор вышел из кабинета 8 «А» с ощущением странной легкости, которая, впрочем, тут же сменилась свинцовой усталостью. Контраст между двумя уроками был настолько чудовищным, что в голове возникла аналогия с кессонной болезнью: он слишком быстро поднялся со дна «террариума» 8 «Б» в разреженный, чистый воздух интеллектуального диалога. Он толкнул дверь лаборантской. Там было душно, пахло сушеной полынью и старой бумагой. Соня сидела у окна, закинув ноги на свободный стул, и с остервенением черкала что-то в контурных картах. — О, явился, — Соня подняла глаза, и её колючий взгляд мгновенно смягчился. — Ну что, Егор Альбертович? Вид такой, будто тебя сначала переехал трактор, а потом ангелы обмыли дистиллированной водой. Егор молча уронил сумку на пол и сел на край стола, подперев голову руками. — 8 «Б», Сонь... Это было что-то с чем-то. Я сорвался. Заставил их писать самостоятельную, чтобы просто заткнулись. А потом пришел в 8 «А», и там... там всё совсем про другому. Очень хорошо провели урок. Соня вывела на перечёрканной контурной карте аккуратную цифру «2» и со вздохом поднялась. — Добро пожаловать в реальность, братец. Школа — это биполярочка в чистом виде. Она подошла к старому электрическому чайнику, который отозвался на включение утробным ворчанием. — Я поставил им двойки, — глухо сказал Егор. — Всем. Кроме пары человек с тройками и двух — с четвёрками. Я теперь для них враг номер один. — И отлично, — Соня бросила в кружки по два кубика сахара. — Врага они хотя бы уважают. Хуже, если бы ты был для них пустым местом, на уроке которого можно трепаться и устраивать рейв. *** 18 сентября 2019 года, г. Москва В это же время на кафедре в ГЗ МГУ Марк вернулся с обеда. Он выглядел как всегда безупречно: ни одной складки на кашемировом джемпере, волосы уложены волосок к волоску. Но в глазах плескалось раздражение — он полчаса искал свой смартфон, на который должны были прийти важные (и весьма личные) уведомления. Кирилл сидел за своим столом, сосредоточенно изучая карту плотности населения. Он даже не повернул головы, когда Марк начал с грохотом выдвигать ящики своего стола. — Да где телеф?.. — прошипел Марк. — Я точно помню, что клал его сюда. Он дернул последний ящик и замер. Смартфон лежал прямо сверху, на стопке пустых бланков. Марк медленно взял его, нажал на кнопку разблокировки. Марк почувствовал неладное. Слишком аккуратно лежал телефон. Слишком правильным был угол. Он покосился на Кирилла. Тот продолжал работать, его лицо было непроницаемым, как античная маска. В этой тишине, в этой внезапной «нормальности» Кирилла Марк почуял угрозу. — Слушай, Кирилл, — Марк вертел телефон в руках, пристально наблюдая за реакцией соседа. — Ты мой мобильник не видел? Я его тут на столе оставлял. Кирилл медленно поднял глаза. В его взгляде не было ни страха, ни заискивания, ни той суетливой услужливости, к которой Марк привык за полгода. Там была только холодная, стерильная пустота. — Он лежал на твоем столе, — ровным голосом ответил Кирилл. — Я убрал его в ящик, чтобы он не светился уведомлениями каждые пять секунд. Мешал работать. Марк прищурился. «Мешал работать». Звучало логично, но слишком сухо. Он вспомнил, что на экране висели сообщения от Ларисы. И от Кати. И они были... недвусмысленными. — Убрал, значит? — Марк выдавил кривую усмешку. — Заботливый ты какой. Он сел в кресло, но телефон не убрал, а положил перед собой. Между ними натянулась невидимая струна. Марк вдруг понял, что его коллега знает больше, чем говорит. И это пугало его гораздо сильнее, чем если бы Кирилл просто наорал на него. «Он что-то видел, — подумал Марк, чувствуя, как внутри ворочается холодный комок тревоги. — Он точно что-то видел. И теперь он ждет». Кирилл тем временем снова опустил глаза к карте. Он знал, что Марк дергается. Он чувствовал этот страх кожей, и это было гораздо слаще, чем любая пересланная Кате переписка. Он не стал мстить делом. Он отомстил ожиданием. *** 19 сентября 2019 года, г. Калуга Ночь для Егора прошла в тяжелом, липком полусне, где Наполеон в образе Силантьева требовал у него зачет по «маргинализации», а Крачковский в лаборантской средней школы номер восемь проверял контурные карты, залитые красными чернилами. Утро встретило его серым небом и мелкой изморосью, которая превращала школьный двор в полигон из грязи. Егор в чёрном свитере стоял в коридоре перед дверью 8 «Б». В руках он сжимал стопку тетрадей. Соня, проходя мимо в свой кабинет географии, притормозила и коротко шепнула: — Спину прямее, Альбертович. Сегодня ты не учитель, сегодня ты — буревестник, чёрной молнии подобный. Со звонком он вошел в класс. Тишина была не вчерашней — шумной и хаотичной, — а тяжелой, как перед грозой. Восьмиклассники уже знали результат. Силантьев сидел, развалившись, и демонстративно ковырял в зубах колпачком от ручки. Остальные смотрели исподлобья. Егор прошел к столу, не здороваясь. Звук его шагов по старому линолеуму казался оглушительным. Он положил стопку на край стола. — Ну что, детки, проверил я ваши работы. Вчерашняя работа, — начал он, и его голос прозвучал суше, чем обычно. — Показала одну простую вещь. Вы считаете, что история — это время, когда можно посидеть в телефоне. Я считаю, что это время, когда нужно думать. Наши мнения разошлись. Я прекрасно понимаю, что история — предмет сложный, но, поймите, я хочу, чтобы вы всё поняли из материала, а не читали дома учебник с мыслью: "Что тут написано?" Я не требую ничего, что было бы сверх программы. Пожалуйста, ребята, отнеситесь к моим словам с пониманием и благоразумием. В институте за вами никто бегать не будет — поняли вы, или не поняли. Школа — это про то, чтоб научить. А учёба работает только в синергии, когда этого хотят две стороны. Он взял первую тетрадь. — Силантьев. «Два». — А чего не кол? — бросил он с задней парты. — Мне этот ваш «средний класс» в гробу снился. По классу пронесся смешок — короткий, злой. Егор почувствовал, как внутри снова начинает закипать вчерашняя ярость, но на этот раз он не стал бить мелом по доске. Он вспомнил Кирилла. — Силантьев, подойди и забери работу, — тихо, но так, что смех мгновенно оборвался, произнес Егор. — Или я приглашу сюда Юлию Алексеевну, и ты будешь объяснять ей, что именно тебе снилось в гробу. В классе воцарилась ледяная тишина. Силантьев медленно, со скрипом, поднялся. Он шел по проходу, намеренно задевая плечами парты. Когда он подошел к столу, Егор не отвел взгляда. Он смотрел прямо в глаза подростку — в эти мутные, полные подросткового протеста глаза — и видел в них отражение своего собственного бегства. — Держи, — Егор протянул тетрадь. Силантьев выхватил тетрадь, смяв обложку, и что-то буркнул. Егор дораздал тетради. Двойки, тройки, четвёрки. Ни одной «пятерки». Класс дышал ненавистью, но это была ненависть, признавшая силу. Он стоял перед ними, тот , который вчера казался «слабаком с замашками», а сегодня стал тем, кто устанавливает правила игры. — А теперь открываем тетради, — Егор повернулся к доске. — Тема: «Либералы, консерваторы и социалисты». Записываем подзаголовок: «Почему старые правила больше не работают?». Он начал писать на доске, и на этот раз мел не крошился. Он ложился ровно и твердо. Егор понимал, что эта тишина в 8 «Б» — временная, что они еще попробуют его «на излом», но сегодня он впервые почувствовал: он не просто беглец. Он учитель. И это его легион, каким бы буйным и неотесанным он ни был. *** После напряженного противостояния в 8 «Б» лаборантская встретила Егора непривычным уютом. Здесь не пахло пылью веков или страхом перед двойками — здесь пахло ванилью, крепким цейлонским чаем и домашним уютом. На сдвинутых партах, накрытых старыми газетами вместо скатерти, красовался огромный, по-советски монументальный торт «Полет», усыпанный безе и кремовыми розами. Ирина Юрьевна, учительница английского — женщина необъятной доброты и такой же энергии, — сегодня отмечала день рождения. — О, Егор Альбертович! Заходите, заходите! — пропела она, ловко орудуя кухонным ножом. — Как раз вовремя. Садитесь к нам, а то мы тут совсем в своем дамском кругу заскучали. Егор неловко примостился на краешек стула между Соней и Людмилой Владимировной. Соня, уже успевшая раздобыть кусок торта, победно подмигнула брату, мол, «ешь, пока дают». — Спасибо, Ирина Юрьевна. С днем рождения вас, — Егор принял из её рук пластиковую тарелку. — Ой, да ладно вам, — отмахнулась именинница, разливая чай по разномастным кружкам. — Главный подарок я себе уже сделала. Ну, как вам наши детки? Софья говорит, вы сегодня в восьмом «Б» инквизицию устроили? Егор замер с пластиковой вилкой в руке. В лаборантской воцарилась та самая профессиональная тишина, когда старшие коллеги ждут, что скажет новичок. — Пытался достучаться, — осторожно ответил Егор, глядя на кремовую розу. — Что думать нужно, а не устраивать цирк с конями на уроках. Орали — дал самостоятельную, сегодня двоек наставил. Людмила Владимировна, мягко улыбнулась, пригубив чай. — Думать, Егор... Красивое слово. Они, небось, ни одной книжки не прочитали. Правильно ты сделал, что двоек наставил — такая терапия. — Вот именно! — подхватила Ирина Юрьевна, энергично разжевывая безе. — Жестко вы их. Соня отхлебнула чаю: — Но, честно говоря, правильно. Они после твоего спича в коридоре притихли. Обсуждали, что «историк-то, оказывается, нормальный мужик, хоть и зануда». Это в их переводе почти комплимент. Ирина Юрьевна рассмеялась, вытирая салфеткой руки. — Вот увидишь, Егор, через пару лет будешь вспоминать свою первую четверть с улыбкой. Работа в школе — это как этот торт. Сверху сладко, внутри — твердое безе, о которое можно зубы сломать, а в итоге всё равно хочется еще кусочек. Егор откусил кусок торта и подумал: "Мне б дожить бы до двух лет в школе, а то армия-то маячит". Торт был приторно сладким, почти до боли. В лаборантской было тепло, коллеги смеялись, обсуждая новые требования департамента, а за окном всё так же моросил дождь. Здесь, среди этих женщин, Егор впервые за день почувствовал, что он не на войне. Он просто на работе. Трудной, порой нелепой, но удивительно настоящей. — Еще чаю? — Ирина Юрьевна занесла над его кружкой пузатый чайник. — Да, — кивнул Егор. — Пожалуй, еще одну чашку. В этот момент он понял, что его «московский панцирь» окончательно дал трещину. И сквозь неё, сквозь этот сахарный крем и шум перемены, начинала проглядывать совсем другая жизнь. *** Следующее утро началось для Егора с липкого чувства тревоги. Он шел по коридору, прижимая к себе классный журнал, как щит, ожидая, что вот-вот из-за угла выйдет разъяренная толпа родителей или, что еще хуже, его вызовут «на ковер». Он только успел открыть кабинет и положить вещи на стол, как дверь распахнулась. На пороге стояла Юлия Алексеевна — завуч, женщина волевая, с пронзительным взглядом математика. — Егор Альбертович, — произнесла она, проходя вглубь класса. Её голос звучал иронично, с той специфической интонацией, от которой у Егора внутри всё сжалось. — Ты там, я смотрю, моим двоечникам из восьмого «Б» от души наставил? Целый забор из «двоек» в журнале выстроил. Егор выпрямился, чувствуя, как воротник свитера стал тесноват. «Ну вот, началось, — пронеслось в голове. — Сейчас пойдет речь про успеваемость, про «молодой-зеленый» и про то, что надо искать подход». — Да, — твердо, хотя и с легкой хрипотцой, ответил он. — Работы были абсолютно неудовлетворительные. Юлия Алексеевна остановилась у первой парты и сложила руки на груди. Она помолчала пару секунд, разглядывая Егора, а потом вдруг коротко, по-доброму усмехнулась. — Ой, ты бы видел, что там в родительском чате вчера творилось! — она махнула рукой. — Жаловались вовсю. Мол, пришёл тут «новенький», двойки ставит направо и налево, детей терроризирует, психику травмирует. Знаешь, что я им написала? Егор моргнул, не ожидая такого поворота. — Что? — Написала: «Скажите спасибо, что не единицы, нет у нас такой оценки в системе». И добавила, что если дети учебник открывать не хотят, то оценка «два» — это еще щедрый подарок за старания учителя. Она подошла ближе и понизила голос, в котором теперь слышалось одобрение опытного офицера, принимающего новобранца в строй. — Ты, Егор, всё правильно сделал. Не давай им на шею сесть. Если будут буянить или огрызаться — сразу ко мне подходи, я их быстро прижучу, я их с пятого класса знаю. Пиши докладные, не стесняйся. У них сейчас в голове только ветер играет, переходный возраст, гормоны... Она лукаво прищурилась и добавила вполголоса: — Кстати, про гормоны. Ты не расслабляйся. Девочки-то наши в коридоре тебя вовсю обсуждают. «Ой, какой красивый», «ой, какой загадочный». Так что твои двойки они тебе еще долго прощать будут, лишь бы ты на них лишний раз посмотрел. Егор почувствовал, как краска заливает лицо. Он ожидал выговора, а получил союзника в лице самого грозного человека в школе. — Спасибо, Юлия Алексеевна, — выдохнул он, и камень, давивший на грудь всё утро, наконец-то отвалился. — Работай, Егор. Главное — хребет держи. Школа слабаков не любит, а у тебя, я вижу, он есть. Кстати, там на сайте школы тебя выложить нужно, тебя и Соню, мы её в том году так и не выложили как учительницу. Сфоткайтесь в течении дня и мне скиньте. Она кивнула и стремительно вышла из класса, оставив Егора один на один с пустыми партами. Он посмотрел на журнал. Теперь «двойки» Силантьева и иных не казались ему проигрышем. Это была просто часть работы. *** После седьмого урока Соня затащила Егора в свой кабинет, где стена была выкрашена в нейтральный бежевый цвет. — Давай, Альбертович, не делай лицо, будто тебя ведут на эшафот, — Соня энергично встряхнула свой телефон. — Юлия Алексеевна сказала «сегодня», значит, сегодня. Мир должен знать своих героев в лицо. Егор неловко поправил воротник свитера и встал у стены. После вчерашних баталий с 8 «Б» и утреннего разговора с завучем он чувствовал себя странно: напряжение ушло, оставив после себя легкую, почти детскую растерянность. — Так, встань ровнее. Плечи разверни. Ты историк или горбун из Нотр-Дама? — Соня прищурилась, выстраивая кадр. — Сделай взгляд... знаешь, такой, будто ты только что открыл библиотеку Ивана Грозного, но никому об этом не скажешь. Загадочный ты наш. — Сонь, перестань, — Егор попытался напустить на себя серьезность, но уголок губ предательски дрогнул. — Просто щелкни и пойдем. — Подожди! — Соня подбежала к нему, бесцеремонно взъерошила его аккуратно уложенные волосы и поправила очки, которые чуть сползли на переносицу. — Вот так. Теперь ты похож на молодого Хемингуэя, который по ошибке забрел в калужскую школу. А теперь меня сфотографируй. Она встала к стене, сияя своей фирменной, чуть дерзкой улыбкой. Егор сделал фото сестры. Они теперь — официально выложенные на сайт школы учителя.