Глава XXXVI. На дне знаний

31 августа 2019, г. Калуга Поскольку 1 сентября выпадало на воскресенье, торжественную линейку перенесли на субботу. Здание родной восьмой школы встретило Егора как старый, немного обветшалый родственник. Типовая советская постройка сталинского периода с розово-сиреневым фасадом и белыми пилястрами казалась ему застывшей во времени. Над центральным входом, прямо под треугольным фронтоном, всё так же белел барельеф с раскрытой книгой и девизом «Учиться, учиться и учиться», а массивные деревянные двери выглядели неприступным порталом в прошлое. На площади перед школой уже вовсю гремела музыка. Из старых колонок, выставленных на крыльцо, разносилось бодрое, но заезженное «Буквы разные писать...», перемежающееся современными поп-хитами. Ученики, еще не успевшие растерять летний загар, сбивались в кучки, шуршали букетами в целлофане и перекрикивали музыку. Егор, свитер решил он не надевать — отделался белой рубашкой, стоял в стороне в группе учителей, чувствуя себя странным гибридом — он одновременно был здесь «своим» и абсолютным чужаком. Справа от него возвышался Александр Владимирович, учитель физкультуры, такой же поджарый и загорелый, каким Егор помнил его в пятом классе. — Ну что, Рихтер, — прогудел он, хлопая Егора по плечу так, что у того едва не слетели очки. — Из Москвы в Калугу? Егор послушно кивнул. Александр Владимирович продолжил: — Решил, значит, теорию практикой заменить? Правильно. Там в МГУ вы только бумагу мараете, а тут — живой материал. Гляди, какие лбы выросли. Егор натянул вежливую улыбку: — Решил... набраться опыта. Слева стояла Татьяна Николаевна, учительница русского и литературы, поправляя строгую короткую прическу. Она посмотрела на Егора с мягкой, почти материнской грустью. Когда-то давно они с его бабушкой Мартой были знакомы — пересекались на одной из работ. — Весь город знает, что ты в МГУ. Бабушка-то, небось, гордится? Совмещать будет трудно, конечно, но ты парень способный. Главное — литературу не забывай, история без души — это просто даты. Егор кивнул, ощущая, как под свитером по спине ползет холодный пот. «Весь город знает» — эта фраза жгла сильнее солнца. Среди классов пестрели знакомые лица: Ирина Георгиевна, классная руководительница 7 «А», о чем-то строго переговаривалась с родителями. Чуть поодаль, во главе 11 «Б», стояла Людмила Владимировна — маленькая, полноватая женщина в очках с толстыми линзами. Егор невольно засмотрелся на неё. Именно она когда-то, стуча указкой по карте Речи Посполитой, зажгла в нем этот фанатичный интерес к прошлому. Он ведь хотел стать чистым историком, как она, но жизнь свернула его на туризм — сначала в Калуге, потом уже и в МГУ. Линейка началась. Одиннадцатиклассники-ведущие в белых рубашках начали чеканить заученные фразы о «стране знаний» и «новом этапе пути». Зазвучала «Учат в школе», и по толпе пробежал ленивый гул. Соня стояла прямо напротив, в своем «боевом» черном платье. С распущенными волосами, в очках, она выглядела непривычно взрослой и собранной. Рядом с ней стояла маленькая девочка из 5 «Б», изо всех сил стараясь ровно держать табличку с классом. Соня поймала взгляд брата и незаметно подмигнула ему. После длинной и певучей речи Ефросинии Наумовны микрофон перехватила завуч школы, учительница математики Юлия Алексеевна. Она поправила очки и громко объявила: — В этом году наш коллектив пополнился молодыми кадрами. Мы рады приветствовать нашего выпускника, нового учителя истории и обществознания — Егора Альбертовича Рихтера! По площади прокатились жидкие аплодисменты. Егор сделал шаг вперед, чувствуя, как на него уставились сотни глаз. В этот момент его накрыло дежавю. Он вспомнил себя несколько лет назад: такой же мандраж, такой же запах гладиолусов, те же трещины на асфальте школьного двора. Только тогда он стоял в строю, полный надежд, что когда-нибудь он уедет отсюда навсегда и станет великим. Теперь он вернулся. Атмосфера была странной: протокольно-торжественной снаружи и расслабленно-бытовой внутри. Учителя обсуждали расписание, дети — летние приключения, а Егор стоял под палящим августовским солнцем, понимая, что его личная «линейка» — это обратный отсчет до чего-то... *** 31 августа 2019, г. Москва В Главном здании МГУ, в одной из поточных аудиторий на 18 этаже, атмосфера была пропитана не праздником, а тяжелым, почти имперским величием. Аудитория была пафосной и темной: дубовые панели, круто уходящие вверх ряды кресел и какой-то специфический, «институциональный» холод, который не мог прогнать даже август. За огромными стрельчатыми окнами клубились тяжелые тучи, готовые вот-вот пролиться дождем на шпиль. Кирилл сидел на краю за массивным столом президиума, на котором ровными, пугающе аккуратными стопками разложены новенькие синие книжки — студенческие билеты первокурсников Географического факультета. Кирилл на мгновение повернул голову к окну. С высоты птичьего полета кампус казался макетом: крошечный памятник Ломоносову в сквере перед Клубным входом, строгая геометрия дорожек и серый куб Физфака напротив. Отсюда, сверху, всё выглядело упорядоченным, но Кирилл знал, сколько хаоса скрыто за этими стенами. Собрание началось под гулкий стук закрывшихся дверей. Декан факультета произносил приветственные слова, полные патетики о «великих традициях» и «будущем российской науки». Рядом с ним, в отсутствие замдекана по учебной работе, стоял Крачковский. Его лицо было непроницаемым, а взгляд — острым и оценивающим. Вообще-то, выдачей документов и ведомостями должен был заниматься Марк — это входило в обязанности диспетчера кафедры. Но Марк просто не вышел на работу, не утруждая себя объяснениями (вероятно, «социальная стратификация» на Патриарших затянулась до утра). Крачковский лишь коротко бросил Кириллу перед началом: «Лавров, займитесь. На вас можно положиться». Кирилл молча и послушно, словно автомат, передавал по списку Крачковскому студенческие билеты, пока тот торжественно вручал их вчерашним школьникам. Кирилл методично заносил данные в ведомость, отмечая каждую выданную «путевку в жизнь». Глядя на сияющие, восторженные лица первокурсников, которые проходили мимо него за заветной синей корочкой, Кирилл чувствовал лишь глухую, болезненную иронию. «Вы еще не знаете, в какую Башню из слоновой кости вы попали... — думал он, не поднимая глаз от ведомости. — Вы думаете, что поступили в лучший вуз страны, что теперь вы под солнцем Аустерлица. Но это солнце здесь не греет. Вам придется выгрызать свое право на это здание железом и кровью, а Башня будет смотреть на вас сверху вниз, холодная и равнодушная, пока не превратит вас в такие же камни, как те, из которых она сложена». Кирилл не знал, чья участь хуже: быть изгнанным из рая или остаться в ГЗ в качестве обслуживающего персонала, раздающего пропуска новым жертвам. Когда последний студент расписался в ведомости, Кирилл захлопнул папку. За окном наконец ударил первый гром, и Башня МГУ на мгновение погрузилась в полную темноту, прежде чем вспыхнул свет искусственных люстр. *** 31 августа 2019, г. Калуга Гул линеек затих, сменившись топотом сотен ног в школьных коридорах — ученики разошлись по классным часам. В лаборантской кабинета химии, ставшей временным штабом учителей, воцарилась относительная тишина. Егор стоял у окна с той самой кружкой с отбитой ручкой, которую ему уступила Соня. Напротив него, прислонившись к высокому шкафу с реактивами, пила чай Татьяна Николаевна. В школьные годы Егор, Соня и их друзья за глаза называли её «Татьянкой» — любя, но с тем подростковым нахальством, которое кажется допустимым только до выпускного. Теперь же, глядя на неё через край чашки, он видел коллегу, чьё лицо за годы его отсутствия покрылось сеточкой тонких морщин. — Ну, рассказывай, Егор, — Татьяна Николаевна внимательно посмотрела на него поверх очков. — Как ты докатился до жизни такой? Да в наши пенаты, в восьмую школу? Егор вздохнул, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, по заранее заготовленной схеме. — Знаете, Татьяна Николаевна, жизнь иногда делает странные петли. Я ведь после школы на историю здесь, в Калуге, не прошел — баллов на бюджет не хватило. Пришлось на туризм идти. Окончил с красным дипломом, а потом — Москва, МГУ. Но там, на Географическом факультете, я понял, что мне не хватает... живого. Прошел переподготовку, решил попробовать себя в школе. Соня сказала, что здесь место освободилось, и вот я здесь. Татьяна Николаевна кивнула, помешивая чай старой ложечкой. — Знаешь, Егор — теперь уже Альбертович, — начала она, и голос её стал серьезнее. — Школа — это огромная проверка человека на прочность. Это не лекции в университете читать, здесь из тебя душу вынимают каждый день. Не все приходят и задерживаются. Я сама три раза уходила, и три раза возвращалась. Егор вспомнил, как в одиннадцатом классе на уроках по «Тихому Дону» она призналась, что она — потомственная донская казачка. Тогда в ней действительно чувствовалась эта степная сталь. — Первый раз я из школы в Ростовской области ушла — думала, всё, не моё, — продолжала она. — Потом уже здесь, из восьмой, дважды увольнялась. И всё время что-то тянуло назад. Говорят, Егор, есть только три профессии, которые люди не выбирают сами. Призвание к ним раздаёт Бог — это священник, врач и учитель. Остальное — это просто работа. Егор замер, чувствуя, как слова о призвании и Боге болезненно резонируют с его утренними мыслями в костёле. Внутри него вспыхнула странная, мучительная двойственность. «Призвание? — билось у него в висках. — Может, вся эта ложь, весь этот побег из Москвы были лишь сложным путем к тому, чтобы я оказался здесь, на своем месте? Может, Бог улыбается мне в костёле, потому что я наконец-то там, где должен быть?» И тут же, словно ледяной душ, накатила другая мысль: «Кого я обманываю? Я стою перед учительницей, которая жизнь положила на эту школу, и вру ей в лицо. Я сбежал из МГУ. Вдруг я не справлюсь? Вдруг я просто самозванец, который рассыпается и сбежит при первом же настоящем вызове?» — Посмотрим, Татьяна Николаевна, — тихо ответил он, опуская глаза в чашку. — Посмотрим, выдали ли мне этот небесный мандат. — Выдали или нет — дети быстро поймут, — она мягко улыбнулась и коснулась его плеча. — У них на фальшь чутье получше, чем у любого детектора лжи. Дверь лаборантской с шумом распахнулась, прерывая момент тишины. В комнату ввалилась Соня. Она выглядела так, будто только что вышла из эпицентра небольшого торнадо: черное платье слегка помялось, волосы растрепались, а очки сползли на кончик носа. — Пятый «Б» — это не класс, это ОПГ, — выдохнула она, обессиленно падая на свободную табуретку. — Боюсь, намучаюсь ещё... Егор молча протянул сестре чай. Соня сделала огромный глоток и блаженно зажмурилась. — Ну что, молодежь, — Татьяна Николаевна скрестила руки на груди, глядя на них с доброй усмешкой опытного наставника. — Софья Альбертовна, как ощущения? — Татьяна Николаевна, у них там энергии столько, что можно всю Калугу освещать месяц, — пожаловалась Соня. — Уроков ещё не было, а они уже меня вымотали. — Это они тебя пробуют, — Татьяна Николаевна подошла к окну и поправила штору. — И тебя, Егор, будут пробовать. Будьте построже. С самого начала. — Построже... — эхом отозвался Егор, глядя на свои руки. — А если я не умею? — Научишься, — отрезала Татьяна Николаевна. — Голос пониже, взгляд потяжелее. А ты, Соня, со своим пятым классом — будь как наседка, но с железным клювом. Люби их, но спуску не давай. Соня тяжело вздохнула и посмотрела на брата: — Слышал? Железный клюв и профессорский туман. — Вы тут людей строите, — серьезно добавила Татьяна Николаевна. — А теперь идите, отдыхайте. Завтра воскресенье — последний день тишины перед бурей. Егор вышел из лаборантской вслед за сестрой. В пустых школьных коридорах, залитых летним солнцем, стояла звонкая, неестественная тишина. Соня пошла собирать вещи в свой кабинет географии, а он — теперь уже "к себе" — в кабинет истории. Солнце, уже не такое злое, как в полдень, длинными косыми полосами ложилось на парты, высвечивая в воздухе мириады пылинок. В этой тишине Егор чувствовал себя археологом, вскрывшим собственную гробницу. Он подошел к высокому шкафу в конце класса. Дверцы скрипнули, обдав его запахом старой бумаги и застоявшегося времени. Там, свернутые в тугие рулоны, лежали карты. Егор вытащил одну — «Столетняя война» — и осторожно развернул её на столе. Красные и синие стрелки застыли в вечном противостоянии у Пуатье. Егор достал и развернул ещё рулон, на нём сверху значилось «Европа в период Наполеоновских войн». Она была пожелтевшей, с надорванным краем, подклеенным скотчем еще в те времена, когда он сам отвечал у этой доски. Он провел пальцами по шероховатой бумаге, и это прикосновение отозвалось в нем странным теплом. Это было настоящее. Не глянцевые буклеты «Туристического потенциала регионов», которые он листал в МГУ, а эта пыльная, честная история. Он посмотрел на свои руки. Борода, которую он отрастил, казалась ему маской, попыткой «добрать» солидности, чтобы скрыть, как сильно дрожат поджилки. Он вернулся к своей мечте, но чувствовал себя так, будто зашел в чистый храм в грязной обуви. Москва оставила на нем налет цинизма и страха, и теперь он боялся, что эта «испорченность» просочится в его уроки. В глубине нижней полки он наткнулся на него. Это был старый школьный глобус на треснувшей пластмассовой подставке. Моря на нем выцвели до грязно-голубого, а границы государств, которые Егор привык считать незыблемыми, здесь выглядели иначе — мир тридцатилетней давности, которого больше не существовало. Егор выставил глобус на учительский стол. Провел ладонью по шершавой поверхности материков. — Ну что, коллега? — негромко произнес он в пустоту кабинета. В памяти всплыл заголовок романа Иванова, который он когда-то читал на первом курсе в Калуге. «Географ глобус пропил». Егор горько усмехнулся, глядя на свое отражение в оконном стекле — бородатый, в строгой рубашке, с лихорадочным блеском в глазах за стеклами очков. «Тот географ пропил глобус от скуки и безденежья, — подумал он. — А что сделал я?» Егор медленно крутанул земной шар. Калуга промелькнула под его пальцем маленькой, почти невидимой точкой. Москва — чуть выше, чуть жирнее. Расстояние между ними — пара сантиметров. Два часа на электричке. Вечность. Он понял, что его личный «глобус» не пропит — он расколот. Одна половина осталась в ГЗ МГУ, в курилках под шпилем, в неглубоких разговорах о туристических кластерах. Вторая — здесь, в этой пыльной тишине, среди красных стрелок Наполеоновских войн. И склеить их было невозможно. Егор нажал на глобус чуть сильнее, и старая пластмассовая ось жалобно хрустнула. Он быстро отдернул руку, словно испугавшись собственного действия. «Главное глобус не пропить, — упрямо подумал он, поправляя очки. — Я Рихтер. Я должен стоять прямо, даже если под ногами вместо твердой земли — выдуманная карта, потому что карты жизни у меня нет, есть только путь. Если б мне год назад сказали, что я буду в школе работать — я бы не поверил, а если б два года назад, мне бы сказали, что я поступлю в МГУ и возьму там академ — я бы вообще в психушку отъехал». Он убрал глобус обратно в шкаф, задвинув его в самый темный угол. Когда он закрыл шкаф и повернул ключ, в коридоре раздались шаги завхоза. Егор выключил свет. В сумерках кабинет истории казался залом ожидания на вокзале, с которого уже давно не уходили поезда. *** Вечер субботы 31 августа опустился на Калугу мягким золотистым маревом. Егор шел, лузгая семечки, чтобы отвлечься от мыслей, по направлению к костёлу Святого Георгия Великомученика. В воздухе еще пахло пыльным зноем августа, но тени уже стали длинными и прохладными. Для Егора это был единственный способ поставить точку в затянувшемся лете и войти в учебный год хотя бы с иллюзией чистого листа. Внутри костёла царила гулкая, торжественная тишина, прошитая лучами закатного солнца, пробивающимися сквозь витражи. Егор занял очередь. Перед ним стояли две пожилые женщины в платочках и молодой парень, нервно перебиравший четки. Егор смотрел на распятие и чувствовал, как внутри него ворочается тяжелый, липкий ком. Когда подошла его очередь, он вошел в исповедальню. Это была тесная деревянная кабина, пахнущая старым лаком и воском. Егор опустился на колени на жесткую скамеечку. Между ним и священником была лишь мелкая деревянная решетка, затянутая темной тканью, скрывавшая лицо исповедника, но пропускавшая его дыхание. — Благословите, отче, я — Сильвестр. Простите, ибо я согрешил, — начал Егор севшим голосом. — Последний раз я исповедовался три месяца назад. Слова давались с трудом. Егор начал говорить о лжи, которая за лето превратилась из временного убежища в капитальное строение. Он рассказал о том, как врет отцу и бабушке, как позволяет коллегам верить в свою «московскую исключительность». Рассказал о зависти к «нормальным людям», которая, хоть и «белая», делает его чернее тучи. — Я не знаю своего будущего, отец, — Егор прижался лбом к прохладному дереву перегородки. — И я боюсь его. Я боюсь доверять Богу, потому что мне кажется, что Его план на меня — это медленное стирание моей личности. Я будто заперт в башне... Башне из слоновой кости... Она будто до сих пор меня не отпустила... Священник долго молчал. Сквозь решетку послышался тихий вздох и шорох сутаны. — Сын мой, — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос священника. — Ложь — это тяжелая ноша, но я вижу в тебе нечто более опасное. Твой главный грех, который питает и зависть, и ложь — это уныние. Егор поднял голову, вглядываясь в темноту за решеткой. — Ты думаешь, что уныние — это просто грусть или лень, — продолжал священник. — Но это не так. Уныние — это болезненное состояние души, часто не зависящее от воли человека. В жизни человека бывают разные обстоятельства. Но эти обстоятельства для кого-то работают, как стимул вверх, а кто-то словно переламывается. И это — не плохо, потому что все люди разные. Но уныние — это духовная анемия, когда мир теряет краски, и ты перестаешь видеть в нем руку Творца. Это состояние, когда человек заживо хоронит себя в собственных страхах. Это болезнь, Сильвестр, и она парализует твое доверие Богу. Ты не веришь в Его любовь, потому что через серую пленку уныния тебе кажется, что Бог — это строгий судья или равнодушный демиург, а не Отец. Но это не так. Бог с теми, кому плохо. Бог с теми, кто в самых ужасных жизненных обстоятельствах. Ты когда-нибудь ощущал в самые ужасные жизненные обстоятельствах Божие присутствие? Егор задумался. Он вспомнил ситуацию в общежитии, когда Егор стоял на подоконнике и жаждал сделать шаг вниз. "А что, если там был Бог? Но в чём?" — Егор задумался. Он вспомнил, как Кирилл проявил к нему поистине христианское милосердие, вспомнил о воробье, который прилетел, как вестник. Егор тогда начал ругаться на птицу — это услышал Кирилл и пришёл. "Неужели в этом воробье был Бог?" — озадачился Егор своим риторическим вопросом, в котором подразумевался ответ: "Да". — Ощущал... — тихо сказал Егор и робко, но утвердительно закачал головой. — Видишь, Сильвестр, — сказал священник, — Бог всегда рядом, просто сердце человека, которое заполняет чёрная, мрачная ночь грусти и уныния, не всегда может развязать узел на ниточке, связывающей Божье Милосердие и человека. — Какую епитимию вы мне дадите, отче? — спросил Егор. — Что мне сделать, чтобы загладить этот грех? Чтобы этот узел развязался? Священник помолчал, словно взвешивая его готовность. — Для исцеления от уныния не нужны вериги. Тебе нужно вспомнить, что такое свет. Твоя епитимия будет такой: сегодня или завтра прочитай Розарий о Радостных тайнах. Вспомни о Благовещении, о Рождении Христа — о моментах, когда в мир входила надежда. После этого прочитай сорок второй псалом. Егор почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. — И самое главное, — добавил священник, — старайся радоваться жизни. Благодари Бога за то, что Он вернул тебя туда, где ты нужен, даже если ты пришел туда окольными путями. Радость — это лучшая молитва против тьмы. Иди с миром. Егор вышел из костёла, чувствуя, как внутри него после исповеди воцарилась хрупкая, стеклянная тишина. Тяжесть не ушла совсем, но она перестала быть давящей, превратившись в ровный, тягучий гул. Он не пошел сразу к остановке, а свернул за церковную ограду. Костёл Святого Георгия в Калуге располагался странно, почти интимно: зажатый между обычными многоквартирными домами, он казался случайным гостем в этом советском дворе. Напротив, вонзаясь в темнеющее небо, высилась ажурная громада телевышки, уже начавшая мерцать сигнальными огнями. Егор сел на низкую деревянную лавочку. В вечерних сумерках август уже отчетливо дышал сентябрем — прохлада лезла под рукава, заставляя ежиться. Взгляд Егора упал на землю, где в пыли под лавкой что-то тускло блеснуло. Он наклонился и поднял чьи-то четки. Они были не похожи на его собственные: тяжелые, бусины вырезаны из темного, почти багряного красного дерева. Они были теплыми на ощупь, словно кто-то только что выронил их, уходя с мессы. Егор достал телефон, открыл приложение с текстами молитв и начал читать Розарий. Экран смартфона был единственным ярким пятном в сгущающемся дворе. — Радуйся, Мария, благодати полная... — шептал он, перебирая пальцами чужое красное дерево. Радостные тайны. Благовещение. Рождество. Встреча в храме. Он старался не думать ни о чём. Только ритм молитвы. Завершив Розарий, он перелистнул страницу к 42-му псалму. — Суди меня, Боже, и вступись в тяжбу мою с народом недобрым... — Егор читал медленно, впитывая каждое слово. — Что унываешь ты, душа моя, и что смущаешься? Уповай на Бога, ибо я буду еще славить Его, Спасителя моего и Бога моего. Когда последнее слово затихло, Его накрыла странная, светлая волна — радостная грусть. Это было чувство человека, который признал свое поражение, но вдруг понял, что это поражение и есть начало чего-то настоящего. Он достал пачку, щелкнул зажигалкой. Огонек на мгновение осветил его бородку и напряженные глаза. Он курил, глядя на телевышку, которая транслировала сигналы в тысячи квартир, где люди жили своей обычной, понятной жизнью. Ему больше не хотелось бежать. Покурив, он встал. Костёл уже закрыли, массивные двери были заперты. Егор подошел к кованой калитке ограды и аккуратно повесил найденные четки на один из завитков железа — чтобы хозяин, вернувшись, сразу их увидел. На калитке, тесно прижавшись друг к другу, сидели три воробья и пара юрких синиц. Они не улетали, лишь недовольно чирикали, нахохлившись от вечерней прохлады. Егор сунул руки в карманы своего старого худи и на самом дне нащупал горсть недолузганных семечек. Он осторожно высыпал их на плоское навершие каменного столбика ограды. Птицы, мгновенно позабыв о страхе, слетели вниз, затеяв суетливую драку за угощение. Егор смотрел на них и невольно улыбался — впервые за долгое время без тени сарказма. — Ишь ты, прикормил, — раздался резкий, скрипучий голос. Мимо, прихрамывая и толкая перед собой сумку на колесиках, шла пожилая женщина в тяжелом берете. Она смерила Егора подозрительным взглядом, перевела взор на готические шпили костёла и сплюнула в сторону. — Понастроили тут сектанты своих молелен в городе... Егор посмотрел на женщину спокойно, без вызова и привычного московского высокомерия. Внутри него после молитвы и исповеди еще держалось то ровное состояние, которое не хотелось расплескать в случайном уличном споре. — Почему сектанты? — тихо, без гордости спросил он. — Это католическая церковь, крупнейшая ветвь христианства. Здесь люди Богу молятся, как и везде. Прохожая остановилась, поудобнее перехватила ручку своей сумки-тележки и возмущенно поджала губы. В сумерках ее глаза за стеклами очков блеснули недобрым огоньком. — Католики — это еретики! — отрезала она, повысив голос. — Церковь только одна правильная — православная. А в этих костёлах на западе содомитов венчают, по телевизору всё показывают. Ишь, защитник нашелся. Егор слегка наклонил голову, глядя на птиц, которые продолжали деловито склевывать семечки на столбике. — Вы немного не правы, — мирно ответил он. — Католики верят в того же Бога, что и православные, с очень похожими взглядами на мир и на грех. Мы все — христиане. Не верьте всему, что говорят в передачах, там часто путают политику с верой. Женщина замолчала на мгновение, пораженная его спокойным тоном. Она окинула его взглядом — от интеллигентных очков до густой бороды и старого худи. — А вы что... сами из этих? Католик? — в ее голосе теперь слышалось скорее любопытство, чем агрессия, смешанное с искренним непониманием. — Да, — Егор едва заметно улыбнулся. — И я очень уважаю всех христиан. С наступающим вас воскресеньем. Женщина еще раз хмыкнула, что-то проворчала себе под нос про «молодежь напридумывала», но спорить дальше не стала. Она покатила свою сумку дальше по неровному асфальту двора, и звук колесиков долго еще отдавался эхом от стен многоэтажек. Егор остался один. Телевышка над головой мигала красным, ритмично и уверенно, словно пульс города. Он в последний раз посмотрел на четки из красного дерева, висящие на калитке. Завтра — воскресенье, день тишины. А потом — первый понедельник сентября. Он поправил лямку рюкзака и пошел прочь из двора, чувствуя, что этот короткий разговор был его первым маленьким экзаменом. Он не сорвался, не полез в бутылку, не стал доказывать свою интеллектуальную исключительность. Он просто сказал правду. *** 2 сентября 2019 года, г. Калуга Сентябрьское солнце, еще по-летнему щедрое, заливало школьный двор ярким, почти ослепительным светом. Егор и Соня вместе перешагнули порог восьмой школы, и звук их шагов утонул в привычном гуле детских голосов. Для Егора этот день был пронизан колючим чувством дежавю. Ровно год назад, 2 сентября, он стоял в пафосной аудитории на 18-м этаже ГЗ МГУ. Он помнил холод синей корочки студенческого билета. «А что теперь?» — горько подумал он, поправляя сумку на плече. Вместо шпиля МГУ над головой был треугольный фронтон с барельефом «Учиться, учиться и учиться», а вместо статуса блестящего студента — роль начинающего учителя с багажом из недомолвок и страха. — Ну, с Богом, Егор Альбертович, — негромко сказала Соня, заметив его заминку. Она выглядела собранной, — У тебя сейчас мои 5 "Б". Егор поднялся на второй этаж. У двери кабинета истории его уже ждала толпа пятиклассников. Маленькие, шумные, в еще не успевшей помяться школьной форме, они напоминали стайку воробьев. Для них он был не «беглецом из Москвы», а новым, взрослым и загадочным человеком. — Заходите в кабинет, готовьтесь к уроку истории, — стараясь придать голосу уверенности и той самой строгости, о которой говорила Татьяна Николаевна, произнес Егор. Класс притих и начал заходить. Егор же прошел в лаборантскую. Там уже была Соня; она размашисто разворачивала огромную карту мира, готовясь к уроку в седьмом классе. В углу, за своим столом, сидела Людмила Владимировна — та самая женщина, которая когда-то влюбила его в Речь Посполитую и походы Наполеона. Она посмотрела на Егора поверх очков и мягко улыбнулась: — Егор, не переживай. Первый урок — это всегда знакомство с новой темой. Расскажи ученикам, почему важно знать, что происходило до них. Тема «Что изучает история» очень интересна. Просто покажи им, что история — это не только даты, но и люди, такие же, как они. Егор кивнул и еще раз пробежал глазами конспект, скачанный из интернета вчера вечером. Текст казался сухим и безжизненным: «История — это наука, изучающая прошлое человечества...». Он понимал, что если будет читать по бумажке, дети «съедят» его через десять минут. Ему нужно было найти в себе ту искру, которую когда-то зажгла в нем Людмила Владимировна. До звонка оставалась минута. Егор подошел к полке, где лежали классные журналы. Он взял нужный журнал пятого класса — тяжелый, пахнущий свежей типографской краской, — и прижал к груди, словно щит. В другую руку он взял учебник «История Древнего мира» Вигасина с Дискоболом и египетскими пирамидами на обложке. — Пора, — бросил он Соне. Он вышел из лаборантской и направился к двери класса. Сердце колотилось где-то в горле, ладони стали влажными. Это был его первый настоящий бой. Не на семинарах в МГУ, где можно было отсидеться за спинами однокурсников, а здесь, один на один с двадцатью парами пытливых глаз. Егор взялся за ручку двери, сделал глубокий вдох и шагнул в класс, начиная свой первый в жизни урок. Резкий, дребезжащий звонок разрезал гул коридора. Пятиклассники мгновенно притихли, глядя на него. Он прошёл, положил журнал на стол, чувствуя, как внутри всё сжимается, и, стараясь не выдать дрожи в руках, произнес: — Здравствуйте. Садитесь. Меня зовут Егор Альбертович Рихтер, и в этом учебном году мы с вами будем проходить такой предмет, как история. *** 2 сентября 2019 года, г. Москва В это же самое мгновение в Главном здании МГУ, в аудитории на 18 этаже, Кирилл толкнул массивную дубовую дверь в небольшую аудиторию. Холод институтского камня встретил его безмолвным вызовом. Он прошел к преподавательскому столу, не глядя на студентов, сел на стул и положил перед собой распечатку лекции. Кирилл обвел аудиторию оценивающим, почти стальным взглядом, который он старательно репетировал все утро перед зеркалом. Перед ним сидели первокурсники — те самые, которым он еще субботу раздавал «путевки в жизнь». Сейчас он не был для них коллегой или помощником. Он был преградой. — Прошу внимания, студенты первого курса Географического факультета Московского государственного университета имени Ломоносова, — голос Кирилла прозвучал сухо и отстраненно, эхом отразившись от дубовых панелей. — Меня зовут Кирилл Сергеевич Лавров. Мы с вами сегодня, в ваш первый учебный день начинает курс лекций по предмету «Экономика малых городов». Он выдержал паузу, наслаждаясь внезапно наступившей тишиной, точно такой же, какая сейчас окутывала Егора в Калуге. — Сразу предупреждаю: дисциплина сложная, — чеканил он слова, пытаясь скрыть за строгостью собственную неуверенность. — Курс закончится зачетом. Тема сегодняшней лекции: «Теоретические основы формирования малых городских поселений». Записывайте. Два друга, разделенные двумя часами пути на электричке, сейчас были связаны невидимой нитью. Оба они — Егор в старой школе и Кирилл в имперской Башне — надели маски строгих наставников, чтобы скрыть одну и ту же истину: они сами только что сделали первый шаг в неизвестность, и их строгость была единственной защитой от страха разоблачения. *** 2 сентября 2019 года, г. Калуга Егор стоял у доски, чувствуя, как постепенно уходит сковывавший его мандраж. Голос его, поначалу сухой, обрел мягкость и глубину; он говорил, словно приглашая детей заглянуть за тяжелый бархатный занавес, за которым скрывалась величайшая из тайн. — Представьте, что мир — это огромный чердак старого дома, — начал он, и в классе воцарилась та самая завороженная тишина, которой так жаждет любой учитель. — Там в пыли лежат сундуки. Если их открыть, можно услышать голоса тех, кто жил сотни и тысячи лет назад. Они жили почти точно так же, как мы с вами. История — это не просто список дат, а память человечества, без которой мы бы забыли, кто мы такие. И наука, которая изучает это — это история. Давайте с вами запишем определение в терадях. Он повернулся к доске и своим размашистым, чуть корявым «врачебным» почерком вывел: «История — это наука о прошлом». Егор обернулся и посмотрел на класс. Пятиклассники в этот первый полноценный учебный день выглядели трогательно: новенькие пиджачки, которые многим были велики в плечах, туго затянутые банты у девочек, идеально чистые тетради, в которых они старательно, высунув языки от усердия, выводили его определение. В этом старании он вдруг увидел самого себя — того Егора, который сидел здесь же, в пятом классе, за четвертой партой у окна, и верил, что учебник — это карта сокровищ. — История — наука о том, как жили люди, — продолжил Егор, прохаживаясь между рядами. — Но вот вопрос: а откуда, как вы думаете, мы вообще знаем, что они делали, если свидетелей не осталось? Класс мгновенно взорвался. — Из мультиков! — Кости нашли! — В интернете прочитали! — Хором не отвечаем! — Егор мгновенно «включил» строгость, вскинув руку. — Кто хочет ответить, поднимает руку. Лес рук взметнулся над партами. Он кивнул мальчику в первом ряду. — Они записывали всё! — выпалил тот. — Правильно, — Егор вернулся к столу. — Наши с вами родители могут рассказать нам о том, что видели сами. Но как учёные узнают о глубокой древности? Примерно пять тысяч лет назад люди изобрели письмо. Они писали на глиняных табличках, на пальмовых листьях, на дощечках из бамбука. В Египте делали папирус из речного тростника. Из этих книг, из надписей, высеченных на камне, мы узнаём о царях, войнах, мудрецах и законах. Это наши письменные источники. Он сделал паузу, видя, как дети замерли. — Но есть и то, что можно потрогать. Великие пирамиды или Китайская стена. Они стоят тысячи лет, напоминая о могуществе владык и мастерстве строителей. А еще... — Егор понизил голос до шепота, — есть то, что спрятано под вашими ногами. Прямо сейчас, глубоко в земле. Археологи находят там остатки домов, черепки посуды, монеты и даже окаменевшие зерна хлеба, который кто-то не успел съесть три тысячи лет назад. Это вещественные источники. «Боже, они действительно верят мне», — пронеслось в голове у Егора, пока он смотрел на их распахнутые глаза. В этот момент он почувствовал пугающую и одновременно восторгающую ответственность. Он больше не был потребителем знаний в МГУ, листающим скучные таблицы. Он был проводником. «Я сейчас строю их мир, — думал он, наблюдая, как девочка на задней парте записывает в тетради определение истории — Я учу их отличать факт от вымысла, пока сам живу в декорациях большой лжи. Если я научу их искать истину в черепках прошлого, может быть, я когда-нибудь найду в себе силы признать истину в своем настоящем?» — Особенно важны раскопки там, где люди еще не умели писать, — закончил он, глядя в окно на сентябрьское небо. — Археологи — это детективы, которые собирают портрет человечества по кусочкам разбитой вазы. Всё то, что помогает нам узнать историю, собрать её воедино — это называется вспомогательные исторические дисциплины... Уроп продолжился. Егор начал пытаться, и даже это и получалось, рассказать детям про то, какие есть вспомогательные исторические дисциплины: археология, антропология, ономастика и так далее. В момент, когда Егор говорил о том, что такое геральдика — прозвенел звонок, который, как казалось, застал его на самом интересном месте. В классе тут же поднялся шум. Егор чуть повысив голос повторил фразу, которую говорят поколения учителей: — Класс, почему такой шум? Я вас ещё не отпускал, звонок — для учителя. Домашнее задание... Он написал страницы из учебника, которые нужно было пересказать к следующему уроку, и дети быстро собрались и вышли из класса. Егор выдохнул. Первый узел на ниточке, о которой говорил священник, начал медленно развязываться. Егор вышел из класса под затихающий гул перемены. В коридоре стоял невообразимый гвалт. Егор прижал журнал к груди, чувствуя, как в висках еще пульсирует ритм первого урока. Следующего часа у него не было — в расписании значилось окно, а затем обществознание у седьмого класса, так что можно было наконец выдохнуть. Он шел по коридору, мимо выкрашенных в светло-бежевый цвет стен, и ловил свое отражение в застекленных стендах «Наши отличники». Бородатый парень в белой рубашке с засученными рукавами всё еще казался ему персонажем из чужого кино. У дверей лаборантской его перехватила завуч, Юлия Алексеевна. Она стремительно шла по коридору, прижимая к груди пачку каких-то отчетов, и остановилась прямо перед Егором. — Ну как, Егор Альбертович? — она пытливо заглянула ему в глаза, и в этом взгляде опытного математика читалось желание немедленно подвести итог под его первым педагогическим экспериментом. — Как твой первый старт? Не съели тебя наши «первобытные люди» из пятого класса? Егор замер, на мгновение замявшись. В голове всё еще стоял шум детских голосов, а перед глазами — те самые поднятые руки. Он вспомнил, как воодушевленно рассказывал про археологов-детективов, и как в этот момент сам почти поверил, что Москва с ее интригами осталась на другой планете. — Вроде что-то поняли, — ответил он с коротким, осторожным смешком. — Это уже победа, — Юлия Алексеевна одобрительно кивнула и похлопала его по предплечью. — Главное — держать дистанцию. Ладно, иди, переведи дух. У тебя еще седьмой класс впереди, там уже не отделаешься. Она скрылась за поворотом, а Егор наконец толкнул дверь лаборантской. Там было тихо и пахло заваренным чаем — Соня уже ушла на свой урок, оставив на столе раскрытую тетрадь и недопитую кружку. Егор опустился на старый стул, положил учебник с Дискоболом на край стола и закрыл глаза. В Москве сейчас Кирилл, вероятно, чертил на доске графики депрессивных регионов, а здесь, в Калуге, Егор просто радовался тому, что его первая ложь перед классом — ложь о том, что он уверенный в себе учитель, — сработала. *** 2 сентября 2019 года, г. Москва Кирилл закончил пару, но вместо облегчения чувствовал, как внутри него туго натянута стальная струна. Его пальцы, испачканные мелом, слегка подрагивали, когда он собирал бумаги со стола. Нервное напряжение, копившееся всё утро, теперь выходило наружу холодным потом под рубашкой. Он шел по бесконечному коридору 18-го этажа Главного здания. Высокие потолки, гулкие шаги и специфический запах старого паркета давили на него. Каждый встречный профессор в поношенном пиджаке или самоуверенный аспирант казались Кириллу частью одной большой декорации, за которой скрывалась пустота. Кирилл толкнул дверь кафедры. У окна, вальяжно развалившись в кресле, сидел Марк. Он даже не поднял головы — был полностью поглощен тем, что листал тик-токи на своем новеньком, сверкающем смартфоне. Из динамика доносились обрывки дурацкой музыки и чей-то неестественный смех. — Ты где вчера был? — голос Кирилла прозвучал резче, чем он планировал. — Я за тебя ведомости закрывал и студенческие выдавал. Крачковский был в бешенстве. Марк лениво перелистнул очередное видео и, наконец, удостоил Кирилла взглядом — коротким, пренебрежительным, словно посмотрел на пятно на ковре. — А тебя это, Кирилл, волновать не должно, — бросил он, возвращаясь к экрану. — Почему ты думаешь, что тебе всё можно? — Кирилл подошел ближе, чувствуя, как к горлу подступает ярость. — Есть обязанности, есть работа... Марк медленно отложил телефон. Он встал, поправил воротник поло и подошел к Кириллу почти вплотную. Его тон внезапно изменился — он стал иронично-подхалимным, пугающе мягким, отчего Кириллу стало по-настоящему не по себе. — Слушай сюда, падла, — прошептал Марк, обдавая его запахом дорогого парфюма. — Если твоя наглая провинциальная рожа ещё хоть раз будет лезть в мои дела, тебя ссаными тряпками выгонят из нашего университета. Ты здесь — никто, пыль на ботинках. Если ты исчезнешь завтра, тебя здесь никто даже не вспомнит. Понял? Марк картинно улыбнулся, похлопал Кирилла по плечу, отчего тот непроизвольно вздрогнул, и вышел из кабинета. Свой смартфон он демонстративно оставил лежать на рабочем столе — прямо перед Кириллом. Тишина кафедры после ухода Марка стала давящей. Кирилл стоял неподвижно, глядя на экран чужого телефона. Вдруг тот ожил. Одно за другим посыпались уведомления. «Марчик, а ты сегодня придешь?» — высветилось сообщение от некой Ларисы. Следом прилетело: «Я скучаю». Тут же экран мигнул другим именем. Катя: «Где ты был? Почему ты мне не отвечал?». Кирилл смотрел на эти всплывающие окна, на эти сердечки и претензии, чувствуя тошноту. В то время как Егор в Калуге пытался выстроить жизнь из обломков честности, здесь, в самом сердце страны, процветала эта лощеная, многослойная дрянь. — Тварь... — едва слышно выдохнул Кирилл, отворачиваясь к окну, за которым в серой дымке тонула Москва. *** 2 сентября 2019 года, г. Калуга После шумного, восторженного пятого класса кабинет истории казался Егору остывшим. Он вошел в класс вместе со звонком, ожидая встретить такой же хаос, но наткнулся на стену тишины. Седьмой «А» сидел неподвижно. Это не была дисциплина страха, а дисциплина наблюдения. Двадцать пять пар глаз, уже лишенных детской припухлости, но еще не обретших взрослой усталости, сканировали его с пугающей точностью. Егор положил журнал на стол, и звук удара обложки о дерево показался ему неестественно громким. Он чувствовал эту «странную» тишину кожей. Они шептались, чем-то шуршали. Для них он был не просто «учителем истории», а кем-то, кто только что перешагнул границу их собственного будущего. Почти ровесник. — Здравствуйте, — произнес Егор, и его собственный голос показался ему чужим. — Садитесь. Меня зовут Егор Альбертович, и в этом году мы будем с вами изучать историю и обществознание. И сегодня мы начнём вот с чего. Как вы думаете, для чего нужно изучать обществознание? Он повернулся к доске. Мел крошился, оставляя белую пыль на рукаве рубашки. «Тема: Для чего нужно изучать обществознание». — На истории мы будем говорить о том, что было сотни лет назад, — начал Егор, оборачиваясь к классу. — Но обществознание — это наука о том, что происходит с нами прямо сейчас. О правилах, по которым мы живем, даже если мы их не замечаем. Он прошел вдоль первого ряда. Тишина следовала за ним. Девочка на второй парте — кажется, отличница, судя по идеально ровной осанке — смотрела на него так пристально, что Егору захотелось проверить, не расстегнута ли у него пуговица на воротнике. — Вы живете в обществе, — продолжал он. — Это как сложный механизм. Если вы не знаете, как он устроен, вы — просто деталь, которую крутят другие. Если вы понимаете законы экономики, политики и права — вы становитесь инженерами собственной жизни. Один из мальчиков, сидевший на задней парте, чуть подался вперед, не сводя с него глаз. В этом взгляде не было вызова — в нем было жадное, почти инстинктивное любопытство к «чужаку». «Они не слушают теорию, — вдруг кольнуло Егора осознание. — Они слушают меня. Они пытаются понять, не вру ли я им сейчас так же, как врут взрослые по телевизору». Егор остановился у окна. Вдруг из коридора из-за соседнего класса послышался громкий голос Сони, которая, видимо, ругалась на кого-то из учеников: «Квасников, что ты теребишь ручкой? Тетрадь открывай и пиши: «Наука о Земле»!» — Зачем нам знать об обществе? — Егор облокотился на подоконник, сокращая дистанцию, но сохраняя холодный тон. — Чтобы не потеряться. Чтобы понимать, почему одни люди имеют власть, а другие — нет. Почему одни богатеют, а другие остаются на дне. Обществознание — это дорожная карта. Без нее вы — туристы в собственном государстве. А турист всегда платит больше, чем местный. Слово «турист» больно резануло его самого. МГУ, кафедра туризма, Москва... Всё это сейчас казалось выдуманной географией. Класс продолжал молчать, но это молчание изменилось. Теперь это была работающая тишина — они записывали. Скрип ручек по бумаге звучал как метроном. Егор смотрел на них и понимал: эти дети — его самое опасное зеркало. Пятиклассников можно было увлечь сказкой о пирамидах. Этих — только правдой. Или очень качественной имитацией правды. — Записываем определение, — Егор снова взял мел. — «Общество тире...» Его «профессорский туман» окутывал класс, но он знал: на перемене они будут обсуждать не функции государства, а его самого. *** Около двух часов дня тяжелые деревянные двери восьмой школы со скрипом выпустили Егора и Соню на вольницу. Сентябрьское солнце, словно решив напоследок доказать лету свою состоятельность, жарило нещадно. Асфальт во дворе, щербатый и знакомый до каждой трещинки, источал сухой запах пыли и перегретого гудрона. Егор шел. Белая рубашка липла к спине, а в голове всё еще стоял гул школьных коридоров. Соня, напротив, выглядела помятой, но какой-то по-особенному живой. Её «боевое» черное платье впитало в себя мел, а на щеке красовался след от красной шариковой ручки. — Ну что, Егор Альбертович, — Соня щурилась от яркого света, доставая из сумочки солнцезащитные очки. — Поздравляю с боевым крещением. Живой? Глобус на месте? — Живой, Софья Альбертовна, — выдохнул Егор, с наслаждением подставляя лицо горячему ветру. — Но ощущение такое, будто я не историю преподавал, а уголь разгружал. Пятый класс — это... это какая-то стихийная сила. Они на меня смотрели так, будто я им сейчас живого мамонта привезу. Соня коротко рассмеялась, перекидывая сумку на другое плечо. — Это они еще присматриваются. Через неделю начнут проверять, можно ли на твоем уроке незаметно играть в телефон под партой. А седьмой «А» как? — Тишина была, — Егор нахмурился, вспоминая взгляд той девочки-отличницы и парня с задней парты. — Тишина? — удивилась Соня. — Ну это у них разовая акция, готовься к тому, что такого больше не будет. — Да, я слышал, как ты на третьем уроке на кого-то ругалась: "Квасников, пиши!". Меня откинуло в нашу школу, где Татьянка нам на уроках устраивала психологический хоррор. — Квасников — это мой личный крест из 6 «Б», — вздохнула Соня. — Он не тетрадь открывает, он портал в хаос разверзает каждый раз, когда берет ручку в руки. Но ничего... Так и надо ленивым устраивать, а то они на шею сядут и ножки свесят. Ладно мои пятиклассники, ты если б им сказал, что лично с Мамаем общался, они б поверили, а седьмые? — Мамая в пятом классе не проходят, это в шестом. А седьмые... они сканировали. Знаешь, Сонь, было чувство, что я на допросе. Я им про «общество» и «дорожные карты», а они смотрят на меня и гадают: «Дядя, а ты сам-то свою карту не потерял?» Соня остановилась у школьных ворот и внимательно посмотрела на брата. В её взгляде на мгновение промелькнула та самая серьезность, которую она прятала за маской школьной стервозности. — А ты потерял? — тихо спросила она. Егор промолчал. Он достал пачку сигарет, но, вспомнив, что они всё еще у школы, просто повертел её в руках и быстро спрятал. — Соня, я сегодня в пятом классе рассказывал про археологов. Говорил, что они по черепкам восстанавливают правду. И вот я стоял там и думал: если кто-то начнет раскапывать мою жизнь сейчас — что он найдет? Черепки МГУ? Или просто кучу вранья, склеенную скотчем? — Слушай, — Соня тронула его за плечо. — Ты сегодня отработал честно. Я слышала, как ты вел урок. У тебя голос меняется, когда ты про историю говоришь. Ты там настоящий, Егор. Пошли уже домой, я так жрать хочу. — А я курить, — ответил Егор. — Ты потише-то с курить, теперь тебе, мой братец, от детей прятаться надо, а то увидят с цигаркой, да и всё разнесут по всему городу. Они пошли вниз по улице, мимо серых пятиэтажек, в сторону остановки. Егор смотрел на телевышку, которая в дневном свете казалась просто стальным скелетом, и думал о том, что первый день — это только начало. *** Вечерняя заря в Калуге в начале сентября была особенной — густой, охристой, с привкусом остывающей пыли и печного дыма из частного сектора. Солнце медленно тонуло где-то за Окой, окрашивая горизонт в цвет спелого граната. Телевышка, лишившись дневного блеска, превратилась в черный тонкий палец, указующий в темнеющее небо, где уже проступали первые, еще несмелые звезды. Егор сидел на балконе софьиной квартиры, пристроившись на старом табурете. Перед ним на перилах лежал учебник «История Нового времени. XIX век». В сгущающихся сумерках белизна страниц резала глаза. Егор глубоко затянулся, чувствуя, как никотин наконец-то утихомиривает дневную тревогу, и вчитался в текст. «Каковы хронологические рамки Нового времени?» — вопрос в конце параграфа казался насмешкой. Для него, историка, это были азы: от Великих географических открытий до начала Первой мировой. Но завтра ему предстояло впихнуть в головы восьмиклассников «длинный девятнадцатый век» — эпоху пара, электричества и великих империй. Эпоху, когда мир верил в прогресс так же истово, как он сам когда-то верил в МГУ. Телефон на колене завибрировал. Сообщение от Кирилла: «Ты свободен сейчас??» Егор быстро отстучал: «Да, давай». Через секунду экран озарился входящим вызовом. Егор принял видеосвязь, и на него пахнуло Москвой. На экране появилось лицо Кирилла — бледное, с тенями под глазами, в ореоле желтоватого света настольной лампы на фоне зеленоватых обоев. Егора мгновенно «флешбекнуло». Он узнал этот фон: обшарпанные обои общежития, угол кровати, стопка распечаток на столе. Это был мир, из которого Егор сбежал, и вид этой тесной комнаты отозвался в нем фантомной болью в груди. — Ну, здорово, Егор Альбертович, — горько усмехнулся Кирилл. Голос его дрожал от сдерживаемой ярости. — Как там калужские нивы? Грязь лечебная? — Здорово, Кирилл.... — Егор выпустил струю дыма в сторону заката. — А отчество твоё как? Вот блин, полгода прожили вместе, а отчества твоего не ведаю... — Сергеевич, — усмехнулся Кирилл. — Кирилл Сергеевич, нивы шумят, дети сканируют. Сегодня был первый урок. Чувствовал себя как на допросе в гестапо, только допрашивали тринадцатилетние девочки. А ты как? Выглядишь так, будто тебя переехал каток. Кирилл нервно взъерошил волосы. — Каток по имени Марк. Слушай, Егор, это просто невыносимо. Этот выродок сегодня заявил мне прямо в лицо, на кафедре, что я — никто. Пыль на ботинках. Что меня выкинут и не вспомнят. Кирилл начал рассказывать, срываясь на злой шепот. Он крыл Марка последними словами, выплескивая всю ту желчь, что скопилась за день. Про его прогулы, про «катины связи», про то, как тот оставил телефон с сообщениями от своих девиц прямо у него под носом. — Понимаешь, он смотрит на меня как на обслугу, — Кирилл подался вперед, к камере. — Я сижу здесь, в этом ГЗ, пашу за него, а он... Он как будто из другой касты. Знаешь, я сегодня вспомнил сериал «Рим». Я чувствую себя Титом Пуллионом, Егор. Простой, честный легионер, который умеет только лямку тянуть и щит держать. А вокруг — одни вороватые греки и развратные патриции. Только у Пуллиона был меч, а у меня — ведомость посещаемости. Егор слушал, глядя на догорающую зарю. Контраст был разительным. Здесь, на калужском балконе, жизнь была медленной, пахла табаком и учебниками. Там, за 180 километров, в имперской Башне, шла война на уничтожение достоинства. — Пуллиону было проще, — тихо ответил Егор. — Ему не нужно было делать вид, что он любит Рим. Он просто ему служил. А ты, Кирилл, пытаешься спасти систему, которая тебя же и пережевывает. Чем история Римской республики кончилась? Все эти «патриции» в итоге доигрались. — Я не хочу ждать конца республики, — отрезал Кирилл. — Я вообще ничего не хочу... Рожу бы Марка не видеть, да и Крачковского тоже, и вообще, глаза б мои ничего в этой Башне из слоновой кости не видели. Ты — сильный, что нашёл в себе силы уйти, а я сижу тут, как морковка. — Почему, как морковка? — удивился Егор. — Потому что сидит девка в клетке, а коса — на воле, где роса Егор посмотрел на учебник Нового времени. — Осторожней, морковка. Вдруг ты снимешь доспехи легионера, и будет пустота... Они проговорили еще полчаса. Кирилл постепенно остыл, а Егор пообещал позвонить завтра. Когда связь прервалась, Егор еще долго сидел в темноте. Окурок давно погас. Хронологические рамки Нового времени были ясны, а вот рамки его собственной жизни продолжали размываться, превращаясь в густые сумерки.