Часть 1 ОБЫЧНЫЙ РУТИННЫЙ ДЕНЬ...

Дорога была не просто пыльной. Она была частью ландшафта его одинокого служения — бесконечной, петляющей серой лентой между полями, уже убранными, и лесами, готовящимися к осеннему увяданию. Воздух пах спелой соломой, дымком дальнего пожнива и влажной глиной. Брат Моней шел по этой дороге медленно, его поношенные сандалии из конопляной веревки мягко шлепали по земле. Его одеяние, некогда белое, теперь цвета дорожной пыли, свободно висело на высокой, худощавой фигуре. Лицо его, изрезанное морщинами, было спокойно. В руках он держал простой посох из ясеня, а за поясом был заткнут маленький, стертый от времени кожаный флакон. В нем — священное масло для умащения. Для ритуала. Он не слишком задумывался о сути ритуала. Память стерлась, оставив лишь привычку и смутное чувство долга. Действие было просто: нужно было смотреть. Видеть прекрасное, плодородное начало в зрелище женской плоти. И отвечать на это зрелище действием своего тела, малым подобием великого акта творения. Его учение, осколок древнего культа Плодородного Взгляда, даровало ему возможность изливать семя до десяти раз в день без утомления. И люди… люди помнили обычай. Помнили, что Божьему человеку на дороге надо помочь — показать себя. Красиво. Откровенно. Без стыда. Первая встреча случилась у межевого камня, на окраине полей деревни Ветлицы. У небольшой запруды, где женщины полоскали белье, брат Моней остановился напиться. Его заметила одна из полоскальщиц — женщина в расцвете лет, с роскошными формами и румянцем на щеках. Увидев его, она не смутилась. Отложив мокрое белье, она с деловитым видом подошла к нему. — Мир пути твоему, брат. Солнце высоко. Помощь требуется? Моней кивнул, его взгляд уже скользил по её пышной, влажной от работы фигуре, обрисовываемой простым платьем. — Здесь будет сокрыто, — сказала женщина, указывая на густой куст боярышника. Они отошли в тень куста. Женщина повернулась к нему. Без лишних слов, она взялась за подол своего простого платья и плавно, одним уверенным движением, задрала его до самой груди. Её тело было воплощением зрелой, сочной красоты. Широкие, сильные бедра, тонкая талия, пышная грудь, освободившаяся из-под ткани и теперь тяжело лежащая на поднятом подоле. Кожа на теле была удивительно белой и чистой, контрастируя с загорелыми руками и лицом. Но больше всего Монея поразило то, что открылось между её бёдер. Лобок был гладко выбрит, кожа там сияла нежной персиковой гладкостью. И на этом идеальном, бархатном фоне покоилась её вульва — полные, мясистые, чуть приоткрытые большие половые губы нежного розового цвета, напоминающие спелый плод, готовый раскрыться. Она стояла, чуть расставив ноги, одна рука держала подол, другая лежала на бедре. Поза была прямой, гордой, демонстративной. Монея взгляд прилип к этой картине. Теплая волна возбуждения поднялась от самого низа живота. Он опустил посох. Его рука потянулась к поясу, развязала его. Его член, уже откликаясь на зрелище, начал наливаться силой. Он подошел ближе, на расстояние двух шагов. Его глаза выхватывали детали: капли воды, скатившиеся с белья, блестели на внутренней стороне её бедер; легкая тень лежала в самой глубине, между чуть разомкнутых губ. Запах был свежим — речная вода, мыльная пена и тонкая, женская теплота. Женщина, видя его сосредоточенный взгляд, слегка изменила позу. Она перенесла вес с одной ноги на другую, слегка прогнув спину. Это движение заставило её бёдра податься вперед, а половые губы — чуть заметнее разомкнуться, обнажив влажный, темно-розовый проблеск внутренних складок. Она не прикасалась к себе, но её демонстрация была настолько совершенной, что не требовала дополнительных действий. Для Монея этого было достаточно. Его рука обхватила ствол члена, теперь твердый и горячий. Движения были ритмичными, отточенными. Он смотрел только туда, на этот сияющий, гладкий треугольник и на розовый цветок плоти в его центре. Напряжение нарастало быстро, мощно. Женщина, видя, как меняется его лицо, слегка прикусила губу и еще чуть-чуть раздвинула ноги, окончательно открывая взору всю свою красоту. Моней застонал, его рука ускорилась. Через несколько резких толчков он кончил. Густое, теплое семя дугой брызнуло на корни боярышника у её ног. Он опустил голову, переводя дыхание. Женщина спокойно опустила подол, поправила платье. — Пусть взор богов будет благосклонен, — пробормотал он привычную формулу. — И к пути твоему, брат, — кивнула она и, не оборачиваясь, пошла назад к запруде. Первое из десяти. Дорога звала дальше. --- Второй случай произошел на деревенском гумне. Моней увидел молодую девушку, веявшую зерно. Она была стройной, грациозной, с лицом нежной, почти фарфоровой красоты. Солнце золотило её светлые волосы, заплетенные в тугую косу. Увидев жреца, она замерла, и на её лице вспыхнул яркий румянец. Она быстро оглянулась — гумно было пусто — и, сделав шаг навстречу, заговорила сбивчиво: — Брат… я могу помочь. Мать говорила… как надо. Она повела его за угол амбара, в узкий проход между бревенчатыми стенами. Здесь, в тени, она повернулась к нему спиной и дрожащими пальцами начала расстегивать свои простые холщовые штаны. Наконец спустив их до бедер, она, скрестив руки, стянула и рубаху, оставаясь обнаженной по пояс. Её юное тело было прекрасно своей свежестью и совершенством линий. Небольшая, высокая грудь с острыми, розовыми как бутоны сосками. Плоский, упругий живот с глубоким пупком. И сияющая, абсолютно гладкая кожа — повсюду. Она стеснялась, стоя к нему почти боком. Штаны спустились до колен, обнажив её ягодицы — идеально круглые, упругие, с ямочками у основания. Межъягодичная складка была тонкой, чистой. — Повернись, дитя, — тихо сказал Моней. Девушка, покраснев еще больше, медленно повернулась к нему лицом. Теперь он видел всё. Её лобок был безупречно гладким, будто отполированным. Ни малейшего намека на волосы. На этом фоне её вульва казалась изысканным, миниатюрным произведением искусства. Маленькие, аккуратные, плотно сомкнутые большие губы бледно-розового цвета образовывали тонкую, ровную линию. Всё выглядело невинно, хрупко и невероятно чисто. Она стояла, опустив глаза, скрестив руки на груди, но затем, сделав над собой усилие, опустила руки вдоль тела, сжимая кулачки. Эта смесь стыдливой неуверенности и послушной откровенности воспламенила Монея иначе, чем первая, уверенная в себе красавица. Он уже освободил свой член, который быстро пришел в состояние готовности. Чтобы помочь ему, девушка сделала неловкое, но безумно эротичное движение: она слегка согнула одну ногу в колене, как бы делая реверанс. Мышцы её бедра напряглись, а половые губы под напряжением слегка растянулись, на миг приоткрыв влажный розовый внутренний слой. Она тут же выпрямилась, но образ запечатлелся. Моней кончил быстро, почти беззвучно. Девушка, увидев, что всё кончено, стремительно натянула рубаху и штаны, смущенно кивнула и убежала. Второе. --- Третья женщина поджидала его у колодца на выезде. Она была зрелой, лет сорока, но красота её была не грубой, а властной и умной. Сидя на срубе, она курила трубку и оценивающе смотрела на него. — Видала я, как девки помогают, — сказала она хрипловато. — Показывают, будто конфетку из бумажки. Красиво, да безжизненно. Зайди сюда, за сарай. Покажу, что значит настоящая женская стать. За сараем для сбруи она, не торопясь, встала перед ним. На её лице играла едкая, самодовольная улыбка. — Смотри, брат, — сказала она и, взявшись за подол своей широкой юбки, начала медленно его поднимать. Открывались сильные, полные икры, колени, бедра — пышные, с мраморной белизной кожи. И наконец, лоно. Оно было выбрито с педантичной аккуратностью. Кожа здесь была чуть темнее, слоновой кости, и на этом фоне её вульва смотрелась как зрелый, сочный фрукт. Большие губы были полными, темно-розовыми, слегка отвислыми, но в этом была своя, хитрая привлекательность. Широко расставив ноги, она сделала неглубокое приседание, взялась руками за внешние губы и с откровенным, почти вызывающим видом раздвинула их в стороны. Внутренности были полностью открыты взору. Длинные, морщинистые, влажные малые губы темно-лилового оттенка, темный, блестящий вход. Это была демонстрация не красоты в общепринятом смысле, а красоты опыта, использования, жизненной силы. Запах был густым, пряным, неотвратимым. Это зрелище вызвало в Монее не страсть, а почтительное, глубокое возбуждение. Его рука двигалась медленно, в такт её спокойному дыханию. Он кончил долго, с низким стоном. Женщина отпустила себя, спустила юбку. — Вот так-то, — сказала она и ушла, оставив его в состоянии странной, задумчивой удовлетворенности. Третье. --- Четвертый, пятый и шестой акты были быстрее, но не менее ярки. Четвертый — с молочницей в поле. Она доила корову, сидя на маленькой скамеечке. Увидев Монея, она не встала, а лишь откинула подол своего платья далеко назад. Под ним не было ничего. Солнце освещало гладкий, выбритый лобок и аккуратную, пухлую вульву светло-коричневого оттенка, которая была слегка влажной — то ли от пота, то ли от другого. Она продолжала доить, ритмично сжимая вымя, и это рабочее движение её рук странно контрастировало с полной неподвижностью и открытостью её низа. Моней, прислонившись к забору, кончил быстро, глядя на эту сцену мирного труда и тихой, естественной откровенности. Пятый — с двумя подружками-грибницами. Веселые, румяные, они поставили корзины и, хихикая, скрылись за старой сосной. Когда Моней подошел, они стояли к нему спиной, задрали юбки и наклонились, обхватив друг друга за плечи. Перед ним предстали две пары ягодиц: одна — смуглая, идеально круглая, с гладкой, как шелк, кожей; другая — белоснежная, усыпанная веснушками, чуть более пышная. Обе были безупречно выбриты, межъягодичные ложбины чисты и откровенны. Они подталкивали друг друга, смеясь, и это веселое, бесстыдное щегольство молодых тел возбудило Монея мгновенно. Он излил семя на мох у корней сосны, а девушки, услышав его стон, с визгом и смехом умчались. Шестой был особенным. В роще у родника он наткнулся на женщину в нарядном, но поношенном платье. Увидев его, она не сказала ни слова, а подошла к березе, обняла ствол и начала медленно, чувственно тереться о него, двигая бедрами. Её юбка задралась, открывая чулки, подвязки и совершенно голый, уже влажный от возбуждения низ. Её лобок был гладким, а половые губы — тонкими, изящными, приоткрытыми. Она не просто демонстрировала — она мастурбировала, теряясь в собственном сладострастии, глядя на него мутным, страстным взглядом. Вид этой самодостаточной, почти театральной страсти возбудил Монея невероятно сильно. Он кончил, стоя на коленях, наблюдая за её судорожными движениями, и она, достигнув пика, тихо вскрикнула и сползла на землю. Шестое. Солнце садилось. Брат Моней чувствовал приятную усталость и пустоту. Шесть раз. Он направился к деревне у подножия холма, чтобы найти ночлег. --- Седьмая встреча произошла на окраине деревни, у крайней избы, от которой тянул сладкий дух свежего хлеба. У плетня стояла женщина, кормившая кур. Она была миловидной, с мягкими чертами лица и большими, добрыми глазами, в которых читалась усталость и тихая печаль. Увидев жреца, она внимательно посмотрела на него. — Брат Моней? От Дальнего Храма? — спросила она тихо. Он кивнул. — Муж мой бывал там. Говорил о вас. О вашем служении. — Она опустила глаза. — Заходите. Отдохните. Хлеб только из печи. В избе было чисто и скудно. На столе дымился каравай. Женщина налила ему молока. — Муж в отъезде. Детей… детей нет, — сказала она, садясь напротив. Потом, сделав над собой усилие, подняла на него взгляд. — Я хочу помочь. Но не как все. Не просто показать. Муж говорил… что семя жрецов… оно особое. Благословенное. Моней молчал, отламывая хлеб. — Я хочу, чтобы вы… кончили мне. Не мимо. В… в попку. Она произнесла это шепотом, и густой румянец залил её лицо. Моней смотрел на неё. На её искреннее, страдальческое лицо. Это было нарушением всех неписаных правил. Ритуал был в наблюдении и ответном действии перед объектом, а не в него. Но он был устал от безличных актов. А здесь была живая боль, живая надежда. И он был, в глубине души, добр. — Это не по правилам, сестра. — Я знаю. Прошу не как жреца… а как человека. Смилостивись. Он вздохнул и кивнул. — Хорошо. Женщина ахнула от облегчения, затем быстро задвинула занавеску на окне. Потом, стоя перед ним, начала раздеваться. Она делала это не спеша, с какой-то новой, трогательной нежностью. Сняла платок, распустив каштановые волосы. Сняла кофту, затем рубаху. Её груди оказались полными, красивой формы, с широкими ареолами. Живот был мягким, женственным, с гладкой, белой кожей. Она спустила юбку и панталоны. Её тело было красивым, мягким, милым. Лобок, как и у всех, был безупречно выбрит, открывая аккуратную, пухлую вульву. — Как… как надо? — спросила она робко. — Нагнись. Обопрись о стол. Она послушно наклонилась, положив ладони на столешницу. Её спина выгнулась, а круглые, полные ягодицы приподнялись. Она раздвинула ноги. Моней подошел вплотную. Вид был совершенным: гладкая кожа ягодиц, глубокая, чистая межъягодичная складка, и в её сокровенной глубине — маленькое, темно-розовое, плотно сомкнутое анальное отверстие. Ниже, между бедер, виднелись её половые губы, слегка приоткрывшиеся в этой позе. Его член был уже готов. Он плюнул на ладонь, смазал головку. Осторожно, почти нежно, раздвинул её ягодицы пальцами одной руки, а другой направил себя. Он вошел медленно, чувствуя тугое, горячее сопротивление, а затем — податливое принятие. Женщина тихо вскрикнула, вжавшись лбом в стол. Он начал двигаться, не быстро, наблюдая, как его член исчезает и появляется в её сжатом, интимном проходе. Это был не ритуал. Это была милость. Или нарушение. Но плоть была прекрасна, а её тихие стоны — благодарны. Он кончил глубоко внутрь, с долгим, прерывистым стоном. Седьмое извержение в этот день было самым мощным, самым полным. Он вынул себя, увидел, как немного его семени вытекает обратно. Женщина осталась лежать на столе, дрожа. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо. Брат Моней поправил одеяние, взял посох. Он вышел в сгущающиеся сумерки, оставив в избе запах хлеба, пота и совершенного нарушения. Но на душе у него было спокойно. Ин огда милосердие важнее догмы. А боги, если они и вправду смотрят, видели сегодня много прекрасного.