Часть 18. МИЛОСТЫНЯ БРАТА МОНЕЯ

Вечерний город укладывался спать. Пыль дорог оседала, а вместе с ней, казалось, утихала и дневная жажда. Брат Моней медленно брел по пустеющим улицам, его посох отстукивал мерный, усталый ритм. Его мысли были пусты, тело — тяжело от семени, которое не находило выхода уже несколько часов. Он пару раз нарочно свернул в ту улицу, где высокий дом с резным балконом. Он останавливался, поднимал глаза, надеясь вновь увидеть тот силуэт, ту улыбку, тот немой вызов. Но балкон был пуст, за темными стеклами — ни движения, ни жизни. Леди Аннет исчезла. Ощущение было странным, будто у него украли что-то личное, хоть и мимолётное. Именно тогда, в этой тишине, он уловил другой звук. Не городской гул, а нечто более хрупкое, живое. Тихие, прерывистые всхлипы. Они доносились из узкого, грязного переулка между двумя глухими стенами складов. Моней замедлил шаг, прислушался. Жалость, древняя и простая, шевельнулась в нём. Он свернул в переулок. В глубокой тени, прислонившись к сырой стене, сидела девушка. Нищенка. Совсем юная, лет шестнадцати, не больше. Её лицо, испачканное грязью и слезами, было удивительно миловидным — большие, испуганные глаза, тонкий нос, пухлые, дрожащие губы. Её платье, когда-то, видимо, простое, но чистое, теперь было в дырах и продралось на плече, обнажая ключицу и начало округлой, молодой груди. Она съёжилась, увидев его высокую фигуру в странном одеянии, но голод в её взгляде был сильнее страха. — Брат… — прошептала она, и её голос сорвался на всхлип. — Я так голодна… покорми меня, ради всего святого… Моней опустился перед ней на корточки, стараясь казаться меньше, не таким грозным. Его сердце сжалось. — Дитя моё, — сказал он тихо, — я странствующий монах. У меня нет ни хлеба, ни монет. Я сам живу подаянием. Девушка посмотрела на него снизу вверх, и в её глазах, полных слёз, вспыхнула не детская, а какая-то отчаянная, знающая искорка. Она окинула взглядом его фигуру, задержавшись на поясе. — Но ты же мужчина, — выдохнула она, и в её голосе появилась странная, умоляющая убеждённость. — У тебя всегда есть, чем покормить. Пожалуйста… Фраза повисла в воздухе, густая и недвусмысленная. Моней замер. Внутренний закон, смутный и полузабытый, прошептал: «Служение — в созерцании прекрасного и ответе ему. Не в милостыне плоти». Но перед ним была не прекрасная дама на балконе, а голодный, дрожащий от холода и отчаяния ребёнок. И его собственная плоть, отяжелевшая от бездействия, откликнулась на её слова низким, тёплым гулом внизу живота. Жалость и желание сплелись в тугой, грешный узел. — Это… не по правилам, — пробормотал он, но его рука уже потянулась к поясу, будто повинуясь иной, более древней воле. Он развязал верёвки, отодвинул ткань одеяния. Его член, уже наполовину возбуждённый от этой странной, грешной ситуации, выпрямился во влажном вечернем воздухе. Девушка не смутилась. Напротив, в её глазах вспыхнула решимость и даже что-то вроде благодарности. Она придвинулась на коленях, её тонкие, грязные пальцы бережно обхватили его у основания. Её прикосновение было робким, но уверенным. Она посмотрела ему в глаза, словно спрашивая разрешения, а затем склонила голову. Её губы, тёплые и удивительно мягкие, коснулись головки. Моней вздрогнул. Это был не минет развратной опытности, а что-то иное — благодарное, почти ритуальное. Она взяла его в рот медленно, осторожно, как бы изучая. Её язык скользнул по уздечке, собрал каплю предсеменной жидкости, и она, не морщась, проглотила её. Потом она начала двигаться. Её движения были не быстрыми или жадными, а удивительно чувственными, размеренными. Она сосала его с глубокой, почти медитативной сосредоточенностью, её щёки втягивались, создавая нежное вакуумное давление. Время от времени она останавливалась, чтобы облизать ствол, поиграть языком с яичками, и снова возвращалась к глубоким, медленным погружениям. Всё её существо было отдано этому акту милосердного кормления. Монея захлестнула волна противоречивых чувств: стыд, сострадание и нарастающее, неудержимое сладострастие. Он положил руку на её грязные, спутанные волосы, не толкая, а просто касаясь, чувствуя, как она работает. Пит, вернувшийся с бесцельной вечерней прогулки, уже почти был у своего дома, когда его ухо уловило странные звуки из знакомого переулка — не вскрики, а сдавленное, ритмичное похлюпывание и тяжёлое дыхание. Любопытство, острое и непрошеное, заставило его прижаться к углу и заглянуть в темноту. Картина, открывшаяся ему, ударила в голову, как удар дубиной. На земле, в грязи, сидела какая-то девчонка в лохмотьях, а перед ней… монах. Тот самый странный брат Моней. И она… она… Пит не сразу осознал, что именно делает её голова, но когда понял, его тело отозвалось мгновенным, болезненным взрывом. Член в его штанах налился свинцовой тяжестью, будто его кто-то сжал изнутри. Он затаил дыхание, вжавшись в стену. Его взгляд, как у голодного зверя, впился в сцену. Он видел, как двигается её голова, как напряжено тело монаха. И он представил себя. Представил, что это его член во рту у этой грязной, но такой внезапно возбуждающей нищенки. Что это его пальцы в её волосах. Что это он даёт ей то, чего она просит. Его рука судорожно полезла в штаны, обхватила пылающий член. Он начал дрочить, глядя на эту картину, повторяя в воображении каждый её жест, каждый стон монаха, который теперь доносился до него. В переулке дело шло к развязке. Волна подступала к Монею, мощная, неостановимая. Его пальцы вцепились в волосы девушки чуть сильнее. Он застонал, низко и глухо, его тело напряглось в дуге. В тот же миг его взгляд, блуждавший в экстазе по тёмному небу над переулком, упал на силуэт в проёме между стенами. На мальчишку, прижавшегося к углу. На его дико расширенные глаза и на быстрые, отчаянные движения руки, скрытой в складках одежды. Совсем молодой юноша, лицом так похожий на ту даму с балкона. И в этот самый миг оргазм накрыл Монея сокрушительной волной. Сперма горячими, густыми толчками хлынула в горло нищенке. Она не отстранилась, приняв всё, её горло работало, сглатывая подарок. На лице Монея промелькнула гримаса высшего, животного экстаза, смешанная с внезапной, острой горечью от этого открытия. Пит, увидев эту гримасу, эту маску наслаждения на лице аскета, сам сорвался с края. Его тихий, сдавленный крик смешался с хриплым выдохом монаха. Тёплая сперма брызнула ему в ладонь и на каменную стену. Когда судороги отпустили, нищенка, наконец, освободила член Монея. Она вытерла губы тыльной стороной руки, и на её лице появилось выражение странного, умиротворённого насыщения. — Спасибо, брат, — прошептала она хрипло. — Меня зовут Лара, я тебе тоже когда-нибудь помогу… Моней, тяжело дыша, поправил одеяние, не глядя на неё. Его глаза были прикованы к тому месту, где только что стоял Пит. Но там теперь была лишь пустота и мокрая, блестящая на слабом свете полоска на стене. На губах Монея, ещё не остывших от страсти, дрогнула и застыла та самая горькая усмешка — усмешка человека, который только что сам стал частью спектакля для чьих-то юных, жадных глаз. “Наверное, он мне позавидовал. Глупец!” Он кивнул Ларе и, не оглядываясь, зашагал прочь из переулка, оставляя за собой запах секса, грязи и безысходности, чувствуя на своей спине странно внимательный взгляд Лары