Пролог:

1825й год.

      Варвара считала лестницы своим главным недругом: у ней одна нога была короче другой. По сей причине она без крайней нужды почти не посещала вторые этажи; но сегодня ей пришлось — Екатерине Фёдоровне нездоровилось.       Екатерина Фёдоровна, молодая женщина двадцати трёх лет, услышала Варвару заранее — няня взбиралась по ступеням тяжело и медленно. Она наспех втолкнула книгу в подушки кресла и выглянула из комнаты, чтобы встретить её.       Та как раз одолела последнюю ступеньку и сделала жадный вдох. Отдышавшись, стала оправдываться:       — Ты не спускалась. А я истомилась вся, ждамши. — Затем кивнула на поднос в своих руках. — Принесла вот тебе поесть.       — Спасибо, я не хочу.       Екатерина Фёдоровна хотела уйти, но Варвара не дала — удержала дверь.       — Как это «не хочу»? — голос её окреп, стал звучать строже. — Завтрак-от пропустила, обед-от пропустила, и хочешь, значит, сказать, что «не хочу»?       Она перехватила поднос одной рукой и ущипнула Екатерину Фёдоровну за щёку — сильно, до красного следа. Екатерина Фёдоровна ахнула, схватилась ладонью за лицо и невольно отступила на шаг.       — То-то же!       Варвара, довольная собою, прошла в комнату и оставила на столе миску с рассыпчатой кашей, затем опустилась в маленькое креслице — с трудом, бочком, — и принялась обмахивать передником лицо. Её широкая шея и полные щёки покрылись испариной, кожа блестела и алела жаром.       — Ты совсем меня не жалеешь, — начала она причитать. — Пошто ты так со мной? Сначала извела меня всю, потом вон подниматься заставила, теперь ноги меня не держуть. Ежели станется со мной что — знай, что виновата ты и только ты. Фу! Да что ж это такое?!       — Что? — Екатерина Фёдоровна, всё ещё стоявшая у порога, медленно перевела на неё взгляд. В чёрном строгом платье, неподвижная, она казалась высеченной из камня.       — Не для меня эта господская мебель! Соскальзую — и всё тут!       Варвара начала подпрыгивать и ёрзать на месте. Что-то ей мешало усесться. Наконец терпение её истощилось; она запустила руку за спину, чтобы поправить подушки, и среди них невольно нащупала ту самую книжонку, которую Екатерина Фёдоровна давеча так старательно припрятала. Едва Варвара выудила её на свет, барыня в один миг очутилась подле и попыталась вырвать находку у ней из рук, но та ловко отстранилась и, поднеся книжонку к самым глазам, забормотала:       — Так… Что это? Так… Ай, не видно ничего.       — И не надо видеть тебе, — тихо отозвалась Екатерина Фёдоровна и снова протянула руку, но Варвара отодвинула её и воскликнула с торжеством:       — Ага! Опять!       — Отдай, пожалуйста.       Няня занесла книгу над головой и со всей присущей для неё строгостью принялась отчитывать Катю, как девчонку:       — Нет уж, ты погоди, послушай! Думала я, дитятко моё, что мы с тобой это дело давно покончили! Ты ж мне клялась, что не станешь больше таким увлекаться, — ан выходит-то вон как: обманула, стало быть. Меня обманула! Как же это ты посмела меня обманывать, Катя? Почитай и месяца не прошло! Ну, што ж теперь скажешь? А?       Катя опустила голову и принялась заламывать пальцы. Варвара с размахом швырнула книгу ей под ноги.       — Что ж ты молчишь да взгляд свой хоронишь?! Аль сказать тебе нечего?       — Есть чего, только ты меня слушать не станешь.       — Так я жду! — Варвара хлопнула ладонями себя по ляжкам.       — Нет, не ждёшь. — она подняла на неё воспалённые глаза. — Ты только кричишь.       После она наклонилась и подняла книгу с пола. Книга была мягкая, дешёвая, затрёпанная, с надорванными уголками; на обложке значилось: «Сонникъ Мартына Задеки». Недели две назад её прислала городская подруга с письмом, где назвала эту книгу «самой безобидной шалостью».       — А как мне не кричать, ежели ты зло в свой дом тянешь? Будь оно в письме али в слове — злом оно быть не перестанет. А от того и тебе беда, и тем, кто под крышей твоей спит, — старушка перестала кричать и осенила себя крестом, обращаясь к потолку. — Прости её, Господи, не ведает бо… Сколько раз я тебе толковала, и всё понапрасну…       — Я знаю…       — Чай, знаешь… Скажи мне, Катя, — она нарочито взялась за сердце и часто задышала. — скажи на что ты это в дом свой принесла? Это зло?       — Потому что мне пришло видение.       — Господи Боже! Неужели… То был Николай Петрович?       Екатерина Фёдоровна обомлела на мгновенье, затем медленно покачала головой. Тёмные кудри, выбившись из-под кружевного чепца, тяжёлыми кольцами рассыпались по плечам.       — Нет, — тихо выговорила она. — Он ко мне больше не приходит. И хорошо, что нет его — мне так жить стало легче. Если бы могла — я бы про него насовсем забыла.       Варвара молча потянулась к ней и взяла её за руку. Она у ней была непривычно холодной.       — Поди ко мне, Катюша.       Катя послушно подошла, опустилась к ней в ноги и подняла лицо. И тут Варвара, наконец, разглядела её как следует: сквозь прежнюю белизну кожи проступали жёлтые, нехорошие тени; черты заострились, обозначились жёстче, щёки ввалились; отцвёл живой взгляд — теперь она смотрела, как затравленный зверь. Такой Варвара видела её последний раз семь лет назад — когда Катя, скрытая под тёмной креповой вуалью, вернулась в отчий дом вдовой.       — Доведешь ты меня, ей Богу, вот-вот, и всё… Ну сколько ж ты ещё играть-то со мной будешь? Со старым-то моим сердцем? Скажи уж, коли тебя что тревожит. Сама ведаешь — ты мне заместо дочери, а я тебе — мать.       — Вот поэтому я специально тебе ничего не говорю. Ты потом расчувствуешься.       — А зря! Надо говорить! — Варвара обхватила её лицо руками.       Напрасно она перед ней сокрушалась — у питомицы её всегда был такой нрав: с детства она предпочитала таить в себе всё, что её тревожило. Заметить неладное сразу, увы, не удавалось — Екатерина Фёдоровна, (она же Катя, Катюша) по обыкновению своему, держалась ровно несколько дней после случившегося потрясения; но потом душа её не выдерживала, и её подкашивал недуг. Признаки всегда были одни и те же: отказ от пищи, бессонница, тот особенный, угасающий вид, который так страшно видеть на молодом лице, — и, наконец, возвращение к старым, недобрым увлечениям, вывезенным из Москвы.       Варвара была убеждена, что именно эти увлечения отравляют Катю; ей казалось, она давно отобрала у неё всю подобную литературу, но книжонки появлялись снова и снова, а Катя с каждым разом становилась всё проницательнее и осторожнее в том, чтобы их хранить.       — Ладно, дитятко моё, извини меня, что я на тебя так напала, — пролепетала она и принялась гладить Катю по голове. — Расскажи мне, что тебя тревожит; я всё сделаю, чем смогу, тебе в подмогу. И не гляди на меня этак — лаяться больше не стану, вот тебе Христос, не стану; только ты расскажи, что за видение такое было?       — Про Алёшу, — чуть слышно ответила Катя.       — Смерть его, што ль, приснилась? Так это к добру, наоборот. Ещё покойница мать моя, царство ей небесное, баяла: смерть близкого во сне — к его долголетию. Вот и ей однажды привиделось, будто младшенькой её в колодце утонул, а ему тогда почитай три годочка всего и было… да…       Катя посмотрела на неё с некоторым раздражением. Варвара смолкла.       — Нет, Варя, это была не смерть.       Она сложила у неё на коленях голову и закрыла глаза. Какое-то время она молчала. После стала рассказывать то, что видела:       — Мне приснился наш лес. Такой, какой есть: круглый и густой. Над ним стояло утреннее солнце; в тени было влажно и немного холодно; к обеду должен был встать зной. Я разбудила Алёшу, одела и вывела. У опушки он подобрал палку и стал бить ей траву. Я шла чуть позади него и читала ему вслух стихи. «Что ты думаешь об этом стихотворении, Алексей?», — спрашивала я иногда. Он отвечал обычно: «Скучно, давай другое». Какое-то время всё было спокойно. Потом я потеряла его из виду. Он от меня сбежал. Я…       Варвара не сдержалась и выпалила:       — А вообще — што такое сны? Блажь одна. Вот пойдём-ка с тобой в церковь, батюшка на обедне и скажет, что в эти глупости верить — грех.       — Это был не сон. Это было видение, — продолжала настаивать Катя. — Выслушай меня и не перебивай.       Варвара сжала губы в тонкую линию и кивнула.       — Я начала искать его. К тому моменту взошло солнце, погодя — быстро сгустились сумерки. Я боялась, что скоро стемнеет и станет глухо, а Алёшу я так и не найду; и вдруг он нашёлся: Алёша стоял за деревом, смотрел на меня и беззвучно смеялся. Когда я бросилась к нему — он исчез и оказался у другого дерева. И так несколько раз, пока я не поймала его за руку. Варя! Знала бы ты, как я его отругала! Я никогда так не злилась на него. Он меня испугался, расплакался — так, что мне пришлось перед ним много и долго извиняться. После мы поспешили домой. По пути я продолжала умолять его о прощении, целовала и гладила, но он не обращал на меня внимания и безучастно смотрел вокруг. Меня это повергло в отчаяние. Я остановилась, присела перед ним, взяла за плечи, легонько тряхнула. «Скажи мне, Алексей, что с тобой сегодня? Я тебя не узнаю». Он, наконец, посмотрел на меня, потом указал пальцем на узловатые корни и прошептал с восторгом: «Там».       — Батюшки, и што же там было?       — Птенец, — Катя пожала плечами. Лицо у ней оставалось серьёзным. — Лежал на мховой подушке, широко открывал рот. Ему нельзя было помочь, но Алёша стал умолять меня вернуть его в гнездо. «Хорошо, — сказала я. — Если там не будет других птенцов — подсадим». И посмотрела наверх. Ночь путалась в еловых ветках; сквозь иглы мерцали серебристые точки звёзд; холод остудил меня, освежил мне голову. На мгновенье я почувствовала, как мне стало хорошо и спокойно; я ощутила, что меня отпустили мои тревоги, что меня миновала беда. Кажется, что никогда мне не было так хорошо… А потом я услышала хруст.       Варвара заметно напряглась. Её бугристое тело стало жёстким.       — Алексей что-то жевал. Его губы были испачканы чем-то красным, а между зубов торчал чёрный пух. Я осознала не сразу, но когда поняла — едва не лишилась чувств. «Хочешь?», — мой сын протянул мне безголовую птицу и улыбнулся. Я ударила его по рукам. Он выронил птицу наземь и недовольно посмотрел на меня. «Что ты делаешь?!», — я начала трясти его, но он не отвечал мне, лишь продолжал жевать, похрустывая маленькими косточками. Сглотнув, он пожал плечами: «Я хотел есть». Потом поднял птицу и продолжил рвать её зубами. Помешать ему я не посмела, ибо испугалась. Как отвратительно он выглядел тогда: слизывал кровь с ладоней, сосал пальцы, смеялся надо мной.       — Батюшки…       Варвара судорожно потянула воздух ртом. Ей понадобилась минута, чтобы прийти в себя. Катя замолчала. В тишине слышно было, как снаружи зверствует метель; ветер сечёт дом, снег облеплял стёкла, западал в щели и трубу. Наконец няня заговорила:       — Господь с тобой, Катенька. Алёша твой — он же ни одну тварь в своей жизни не обидит, ты сама это знаешь.       — Знаю.       — То-то же… Ты молилась?       — Первым делом попыталась, но молитва из меня не шла — путалась в голове. Тогда я взяла икону Богородицы и попросила у неё, как могла, за Лёшу.       — Завтра же с утра поезжай в церковь, — голос у ней задрожал, непривычно так, словно надломился. — Отведи душу, поставь свечку мужу за упокой, помолись от всей души. И сына с собой возьми. А книги… Книги, Катя, жечь их надобно. Говорила я тебе: пристанет нехорошее, ежели ты всё той же глупостью маяться станешь. Вот оно, пристало… и вот оно, сердешное, уж и хочет…       — Ты обещала, что не станешь ругаться.       — Да не ругаюсь, дитятко ты моё несчастное, — она поднялась на ноги, квохча. Катя тоже встала. — Я тебе только сказываю, как поступить надобно. Поесть бы тебе теперь. Присядь-ка, возьми ложку. А как поешь — сходи к сыну. Он про тебя нынче много выспрашивал. Али привести его сюда, а?       — Приведи.       — И то дело, — Варвара оживилась и поспешила к двери. — Ты ешь, Катюша, ешь. Алексей! А ну, поди-ка сюда! Ешь, Катюша, ешь, сейчас я его приведу.       Раскачиваясь, старушка вышла. Екатерина Фёдоровна, наконец, осталась одна. Она медленно опустилась в кресло и почувствовала, как что-то тяжёлое легло ей на грудь. Дыхание стало коротким, неровным; рука невольно поднялась и несколько раз провела по лифу платья, словно хотела отстранить невидимую тяжесть, — но легче не становилось.       — Отче наш, — прошептала она и подняла глаза к потолку. — Иже еси на небесех…       Голос её дрогнул и оборвался. Дальше молитва не шла. Слова, которые она знала с детства, вдруг показались чужими и бессильными. Тяжесть никуда не делась.