Часть 2. Ритм и тени

Город встретил их не пальмами и ваинвудской мечтой, а удушливым маревом над шоссе и бесконечным гулом. Мей Мей обосновалась здесь первой — её заворожил этот хаос, в котором парамедики были единственными, кто держал город за пульс. Дитрих приехал позже, привезя с собой контейнеры с антиквариатом, коллекцию редких вин и ту самую холодную отстраненность, которая всегда выделяла его из толпы. Четыре часа утра. Мей Мей сидела на подножке реанимобиля, прислонившись затылком к холодному металлу. В центре города воздух был тяжёлым, пропитанным запахом бензина и дешёвого фастфуда. — Эй, Жанг, твой «принц» прислал за тобой карету, — ухмыльнулся напарник, кивая в сторону тёмного седана, замершего на углу госпиталя. Мей Мей слабо улыбнулась. Дитрих. Он никогда не спал, когда она была на смене. Он называл это «бессонницей творца», но она знала, что он просто не может усидеть на месте, пока она в этом бетонном лабиринте. Она подошла к машине, чувствуя, как гудят ноги. Стекло медленно опустилось. В салоне пахло старой кожей и чем-то неуловимо дорогим, совсем не похожим на стерильный мир госпиталя. — Ты снова задерживаешься, Мей, — голос Дитриха был тихим, обволакивающим. — Этот город выпивает тебя до капли. — Это моя работа, Дитрих. Ты же знаешь, я не могу просто бросить всё, когда везут пострадавшего, — она села на пассажирское сиденье, откидываясь на подголовник. Он не коснулся её. Просто смотрел. Его взгляд всегда был слишком пристальным, словно он изучал структуру её кожи или ритм дыхания. Мей Мей привыкла к этому — в конце концов, она жила с ценителем искусства. ——— Их квартира в центре была обставлена по его вкусу: минимум света, тяжёлые шторы, которые почти никогда не открывались, и тишина, от которой закладывало уши после двенадцати часов сирен. — Я приготовил тебе ванну. И вино, — сказал он, когда они вошли внутрь. Дитрих двигался по комнате с какой-то пугающей грацией. Он никогда не задевал углы, никогда не шумел. Мей Мей иногда ловила себя на мысли, что почти не слышит его шагов. — Ты сам-то ел? — спросила она, развязывая шнурки на форменных ботинках. — Позже. У меня был... поздний ужин в клубе, — он замер у окна, глядя на огни города. — Ты выглядишь бледной, Мей. Тебе стоит меньше проводить времени в этом морге, который ты называешь больницей. — Это спасает жизни, Дитрих. А что спасают твои картины? — она подошла к нему сзади, желая просто обнять его, почувствовать привычное тепло партнёра. Но когда она обхватила его за талию, прижавшись щекой к лопаткам, она в очередной раз почувствовала этот странный холод. Его тело было крепким, сильным, но... остывшим. Словно он только что зашел с мороза, хотя на улице стояла калифорнийская жара. — Ты вся горишь, — прошептал он, накрыв её ладони своими. Он не оборачивался. Он боялся, что если повернётся сейчас и увидит её усталое, нежное лицо так близко, его самоконтроль даст трещину. Запах её разгорячённой кожи, пропитанной солью и усталостью, был для него невыносимо прекрасен. — Я просто устала, — пробормотала она, закрывая глаза. — Иногда мне кажется, что ты какой-то... неземной. Слишком идеальный для этого мира. Дитрих горько усмехнулся, его пальцы чуть сильнее сжали её руки. — Я просто умею выбирать лучшее, Мей Мей, — Дитрих развернулся и, медленно проведя подушечками пальцев по ее руке, царапнул женскую кожу, оставляя легкую белую борозду, — и сделаю все, чтобы эта грязь не коснулась тебя. Мей Мей отстранилась и заглянула ему в лицо. В полумраке квартиры его глаза казались почти чёрными. — Ты иногда пугаешь меня своими речами, — честно призналась она. — Ты приехал сюда ради галереи или ради того, чтобы стать моим телохранителем? — Одно другому не мешает, — он приподнял её подбородок кончиками пальцев. Касание было мимолётным, почти невесомым, но девушка почувствовала, как по коже пробежали мурашки. — Иди отдыхай. Завтра я хочу показать тебе здание, которое присмотрел под выставку. Тебе понравится. Там высокие потолки и много... истории. Она кивнула, направляясь в ванную. Она не видела, как Дитрих ещё долго стоял неподвижно, глядя на свои руки, которыми он только что касался её. Ему стоило огромных усилий не притянуть её ближе, не вдохнуть запах её пульса прямо из сонной артерии. Он любил её. Так сильно, как только может любить хищник свою единственную добычу. И его любовь была клеткой, о прутьях которой девушка пока даже не догадывалась.