Часть 3. Стеклянные стены

Прошло еще две недели с тех пор, как Дитрих окончательно перебрался в город. Его галерея «L’Eternité» готовилась к открытию в государственном здании здании. Мей Мей видела, как он преображается: в присутствии рабочих и архитекторов он был холодным, расчетливым дельцом, но когда они оставались вдвоём в пустых залах, его движения становились тягучими, почти гипнотическими. — Осторожно, здесь ещё не закрепили балку, — Дитрих мягко перехватил Мей Мей за локоть, когда она засмотрелась на огромный витраж, изображающий грехопадение. Она пришла сюда сразу после ночной смены. На ней были помятые медицинские брюки и огромная толстовка Дитриха, в которой она буквально тонула. Она выглядела такой живой и настоящей на фоне серого бетона и вековой пыли, что у него на мгновение перехватило дыхание — если бы он всё ещё мог дышать. — Здесь потрясающе, Дитрих. Но... почему так мало света? — она обвела рукой пространство. — Ты заложил кирпичом почти все боковые окна. — Искусство не терпит прямого солнца. Оно выцветает, теряет душу, — он подошел к ней со спины, не касаясь, но она почувствовала, как воздух вокруг него стал холоднее. — Я хочу, чтобы здесь царил вечный вечер. Чтобы люди забывали, какой сейчас час и какой год. Мей Мей обернулась. В полумраке строящегося зала его кожа казалась фарфоровой, почти светящейся. — Иногда мне кажется, что ты сам хочешь забыть, какой сейчас год, — тихо сказала она, коснувшись его лацкана. — Ты так стараешься построить этот идеальный кокон... Но мир снаружи — он громкий, грязный и полон боли. Я вижу это каждую ночь в скорой. Ты не сможешь спрятать меня от него навсегда. Дитрих медленно накрыл её руку своей. Его пальцы были длинными и ледяными, а хватка — стальной. — Я не прячу тебя, Мей. Я тебя храню. Ты — единственное, что в этом городе не является подделкой. Вечером они решили остаться дома. Мей Мей пыталась приготовить ужин, но Дитрих, как обычно, лишь пригубил вино, сославшись на то, что перекусил на встрече с инвесторами. — Ты почти ничего не ешь со мной, — заметила она, разглядывая его через пламя свечи. — И ты никогда не спишь. Дитрих, я врач. Я знаю, что такое бессонница, но ты... ты выглядишь слишком бодрым для человека, который не смыкает глаз неделями. Он замер с бокалом в руке. Кровь внутри стекла лениво качнулась — густая, темная, замаскированная под дорогое мерло. — У каждого свои источники энергии, дорогая. Мой — это вдохновение. И ты. Он встал, обошел стол и опустился на колено рядом с её стулом. Это был жест рыцаря или... хищника, склонившего голову перед своей слабостью. Он положил голову ей на колени, и Мей Мей непроизвольно запустила пальцы в его идеально уложенные волосы. — У тебя такой быстрый пульс, — прошептал он, прижавшись щекой к её бедру. — Я слышу его даже отсюда. Тук-тук. Ритм жизни. Мей Мей вздрогнула. В его голосе была не просто нежность, а какая-то голодная тоска. — Ты пугаешь меня, когда так говоришь. Как будто я для тебя не человек, а... экспонат. — Нет, — он резко поднял на неё взгляд. В его глазах на секунду вспыхнул странный, неестественный блеск. — Экспонаты мертвы. А ты — это всё тепло, что у меня осталось. Она нежно улыбнулась, уводя все дурные мысли прочь, и обняла его в ответ. Позже, когда Мей Мей уснула прямо на диване под тихую музыку, Дитрих долго сидел рядом. Он не шевелился часами, просто наблюдая за тем, как вздымается её грудь. В дверь тихо постучали. Дитрих оказался у входа мгновенно — быстрее, чем любой человек мог бы преодолеть комнату. За дверью стоял курьер, но не из службы доставки. Это был бледный молодой человек в строгом костюме — шериф Камарильи прислал уведомление. — Господин ван Эвертен, — прошептал гость, стараясь не заглядывать в глаза Тореадору. — Князь ждет вашего отчета по галерее. И он спрашивает... почему в вашем доме так отчетливо пахнет живым человеком? Лицо Дитриха мгновенно превратилось в маску из застывшего мрамора. Его голос стал тихим и опасным, как шелест бритвы по шелку: — Передай Князю, что моё имущество — это не его забота. И если кто-то из сородичей приблизится к этому дому ближе, чем на милю... я превращу их нежизнь из длинного в очень короткое и очень болезненное произведение искусства. Он закрыл дверь и запер её на все замки. Обернувшись, он увидел Мей Мей. Она перевернулась на другой бок во сне, пробормотав что-то невнятное. Дитрих подошел к окну и задернул тяжелые шторы, отрезая их мир от ночного Лос-Сантоса. Он знал, что Маскарад — это не только правила его секты. Это была его ложь ей. И с каждой ночью эта ложь становилась всё тяжелее, а её кровь — всё слаще.