Overture

«Простите, señora Ривера, но я не знаю, чем могу вам помочь». «Не придумывайте отговорок. Я знаю вас слишком давно и знаю, что вы компетентный врач», — резко сказала она. «Доктор Гарсия, перед вами пациент. Вы должны что-то сделать, чтобы ему помочь. Вы должны хотя бы попытаться». Скелет даже не вздрогнул от ее резкого тона. Его дом в Стране Мертвых находился всего в нескольких шагах от дома семьи Ривера. Он уже знал их. Он даже иногда покупал у них обувь. Он был свидетелем того, как Имельда, обладая целеустремленностью, демонстрировала настоящую силу природы. Она больше не могла его шокировать или запугать. Он также лечил сотни людей, при жизни и после смерти. Ему приходилось сталкиваться с разъяренными, отчаявшимися и испуганными родственниками пациентов. Она знала это, даже когда эти слова слетали с ее губ. Он не был человеком, которого можно было бы запугать, и он не был человеком, который скрывал бы факты, какими бы добрыми или жестокими они ни были. Он мог попытаться смягчить удар, но не стал бы сдерживаться. Его лицевые отметины состояли из коротких и простых зеленых линий вдоль скул и ничего больше, столь же практичных и прямолинейных, как и сам доктор. Он не оправдывался. Он говорил правду. Возможно, он мало что мог сделать. Имельда просто не хотела этого признавать. «Señora, я понимаю, что это стрессовая ситуация, но вы должны понять, — сказал доктор Гарсия. — Такого… Такого не бывает. Я не знаю никого, кто был бы так близок к окончательной смерти, и чтобы это… прекратилось». Имельда неохотно взглянула на фигуру, безжизненно лежащую на ее кровати. Несмотря на то, что все они давно умерли, именно он выглядел совершенно безжизненным. Какими бы противоречивыми ни были ее чувства к этому человеку, видеть его в таком состоянии казалось неправильным. Как только они с благословением отпустили Мигеля домой, казалось, что мальчик унес с собой последние силы Гектора, стремительно угасавшие после его ухода. Он едва смог не заснуть достаточно долго, чтобы увидеть, что Мигель добрался до дома, что мальчик ушел еще до рассвета. Он даже слабо улыбнулся ей, словно собирался что-то сказать. Но затем усталость взяла верх над его упрямством, частые вспышки золотистого света, которые охватывали его тело, сменились ровным свечением. Он окончательно потерял сознание. И ни их голоса, ни их мольбы не могли до него достучаться. Они знали, что это значит, что он в мгновение ока превратится в прах. Что он поддаётся участи, постигшей всех, кого забыли живые. И всё же… он остался. Сияя, когда Последняя Смерть пыталась забрать его, он каким-то образом не исчез. Никто из них не понимал, что происходит и как ему удаётся выживать, но Имельда знала одно неоспоримое: они не могли его бросить. Он уже однажды умер, далеко от дома и в полном одиночестве. В полном одиночестве, за исключением, возможно, Эрнесто, что было почти хуже, чем быть одному. По крайней мере, когда Имельда умерла, её окружала семья. В первый раз ему этого не дали. Если они ничего больше не могли для него сделать, то хотя бы позаботятся о том, чтобы он не был одинок. Но они не могли долго оставаться на балконе за кулисами. Розита и Виктория признались, что включили камеру, чтобы разоблачить преступления Эрнесто перед публикой (хотя, по крайней мере, Гектор все это время оставался вне поля зрения камеры). В конце концов, любопытные люди стали бы приходить и смотреть, и мысль о том, что вокруг него толпится столько незнакомцев, пока он остается таким беззащитным, вызывала у нее неприятные чувства. Не найдя лучших идей, Оскар и Фелипе помогли поднять светящуюся фигуру на спину Пепиты, и они полетели домой. Часть её души не ожидала, что Гектор переживёт путешествие. Казалось, он вот-вот рассыплется в прах. Имельда обнимала его, чтобы удержать безжизненную фигуру на переполненной спине Пепиты, но не осмеливалась слишком сильно надавливать. Его кости казались такими лёгкими и хрупкими под её руками. Как яичная скорлупа. Как будто они разлетятся на куски, если не беречь их. Но им удалось приземлиться во дворе и даже занести его внутрь без происшествий. Не зная, куда еще его отнести, Имельда велела братьям положить его в ее комнату. Это было ближайшее место с кроватью, поэтому это было скорее практичное, чем эмоциональное решение. Они с максимально возможной осторожностью уложили высокую и безжизненную фигуру на ее одеяло. Но Гектор не проявлял никаких признаков улучшения или окончательного подчинения Последней Смерти. Он оставался в равновесии на самом краю, постоянно светясь, но не превращаясь в пыль. Она едва могла смотреть на светящуюся фигуру на своей кровати. Дело было не только в золотистом свете, исходящем от его костей, и даже не в десятилетиях ненависти, боровшейся с новыми знаниями. Он был слишком молчалив и неподвижен. Он был слишком хрупок. И он казался… пустым. Словно его здесь и не было. Имельда понимала, что это не имеет смысла, но он больше походил на мертвеца, чем кто-либо другой в Стране Мертвых. Все они были мертвы. В этом-то и был смысл. Просто он казался еще более мертвым. Словно все, что лежало на ее кровати, было пустой оболочкой, а его настоящего уже не стало. Но это было невозможно, потому что они знали, она знала… Это было невозможно, потому что они исчезли вместе с Последней Смертью. А Гектор был прямо перед ней. Какими бы ни были его чувства или какой бы опустошенной он ни казался, лежа там, он не исчез. Он не мог исчезнуть. Что-то удерживало его там, пусть и едва-едва. Он не бросил её. Не в этот раз. Пока нет. Хулио предложил пригласить доктора Гарсию, чтобы узнать, сможет ли он помочь. Ни у кого из них не было идей получше. И, вероятно, он был их единственной надеждой найти кого-то, кто мог бы знать, что происходит, или как они могли бы помочь. В Стране Мертвых работы для médico было немного. Болезни и большинство травм, поражавших живых, не могли коснуться мертвых. Незначительные переломы, чаще встречавшиеся у тех, кого плохо помнили, часто лечились без посторонней помощи с помощью специальных шин, продававшихся для этой цели. Однако médico более серьезные переломы часто приходилось лечить у médico. Иногда, когда у них была такая возможность или кто-то другой проявлял жалость, médicos делали все, что могли, чтобы облегчить симптомы приближающейся смерти. Ничто не могло остановить ее, кроме памяти живых о несчастной душе, но они все же могли попытаться облегчить страдания. Но Гектор остановился. Его тело все еще излучало яркий и пугающий свет, но он не исчез. Он все еще был с ними. Должно быть, они могли что-то сделать. Имельда отказывалась рассматривать иные варианты. «Я могу лишь предположить, что с ним происходит, señora», — сказал доктор Гарсия, ставя свою кожаную медицинскую сумку на кровать рядом с пациентом. «И я могу дать вам наилучший прогноз его состояния. Хотя я не гарантирую, что окажусь прав. Но я сделаю все, что в моих силах». Сдерживая желание поддаться своему раздражению по поводу всей ситуации, Имельда спокойно сказала: «Хорошо. Почему он такой?» «Я не знаю точных деталей или обстоятельств, но, похоже, о нем забыли, и он начал поддаваться Последней Смерти. И все же, когда он был на грани полного исчезновения, я думаю, кто-то вдруг вспомнил», — описал он, протягивая руку к правой руке Гектора. «Это уберегло его от Последней Смерти, но он уже подошел слишком близко. Гораздо ближе, чем кто-либо другой, не погибнув. Люди не вспоминают внезапно, когда уже достаточно забыли, чтобы мертвые достигли этой точки, без чего-то очень сильного, что пробудило бы их воспоминания. Но, как я уже сказал, похоже, он подошел слишком близко. Последняя Смерть отнимает у них силы. У него едва хватает энергии, чтобы оставаться с нами, и я думаю, именно поэтому он находится в таком состоянии». Коко. Имельда на мгновение закрыла глаза. Каким-то образом Коко удалось вспомнить. Она знала, что память дочери ухудшалась годами. Она видела это в последние несколько Дней мертвых, когда они приезжали в гости. Было больно видеть дочь такой тихой, такой грустной и такой погруженной в угасающий разум. Но каким-то образом Коко вспомнила своего папу в последний момент, успокаивая его, прежде чем он мог уйти из жизни. И Имельда подозревала, что Мигель был виновником этого маленького чуда. «Я вижу несколько возможных исходов, — продолжил доктор Гарсия. — Я не знаю, какой из них более вероятен. Но я знаю, что он угасает уже давно. Я знаю признаки, когда их вижу. Даже сквозь свечение я могу различить изменение цвета его костей. На это нужно время. Очень много времени, когда его поддерживают лишь самые слабые и едва сохранившиеся воспоминания». Доктор Гарсия с большой осторожностью, которая, тем не менее, заставила Имельду понервничать (он был таким хрупким и неустойчивым ), осторожно потянул Гектора за руку. Конечность даже не сопротивлялась, прежде чем поддалась легкому давлению и освободилась в локте. Имельда старалась не съёжиться, когда медик медленно разматывал ленту с кости возле сустава. Хотя любой из мертвецов мог распасться при определенных условиях и снова собраться, обычно для этого требовалось гораздо большее давление. Ему даже не нужно было стараться. Гектор не должен был так легко разделяться. Страна Мертвых жила воспоминаниями. Воспоминания не давали им угаснуть. Воспоминания скрепляли их, удерживая кости вместе, когда плоть давно исчезла. Но у Гектора были только воспоминания Коко, чтобы сохранить целостность. Этого было недостаточно. Угасающие воспоминания о женщине, которая в последний раз видела его еще совсем маленьким, были недостаточны. Но это было все, что у него осталось. Эти воспоминания были единственным, что удерживало его от скорого исчезновения. Отложив в сторону старый скотч и достав из медицинской сумки тонкую деревянную шину, доктор Гарсия сказал: «И эта трещина — еще одно доказательство того, что это заболевание длится уже давно». Осмотрев поврежденную локтевую кость с клиническим отслоением, он наложил шину и с привычной легкостью начал обматывать кость марлей. «Износ по краю перелома говорит о том, что это произошло как минимум несколько месяцев назад. Это старая травма. К настоящему времени она должна была бы уже начать заживать. Но те, о ком забывают, заживают медленнее. Или не заживают вовсе». Удовлетворившись свежеперевязанной локтевой костью, доктор Гарсия осторожно пришил руку обратно, после чего обошел кровать с другой стороны. Он коротко покачал головой, прежде чем приступить к работе над неразберихой, скреплявшей его ногу. «Я понимаю, что он уже довольно давно находится на грани забвения, — сказала Имельда, стараясь не думать о причинах этого. — Но что это значит для него сейчас?» «Это значит, что вам следует подготовиться к тому, что может произойти», — мягко сказал доктор Гарсия. «señora, этого человека почти никто не помнит. Того, кто еще сохранил о нем воспоминания и остановил Последнюю Смерть… этого может быть недостаточно. Возможно, он в конце концов восстановит силы и очнется. Это был бы идеальный исход. Но его состояние не внушает оптимизма, señora». Хотя перелом локтевой кости выглядел не слишком серьёзным, его большеберцовая кость развалилась на две части, как только врач снял скотч. И всё же он и Мигель прошли пешком через весь город прошлой ночью. Имельда задавалась вопросом, как ему это удалось. Это было проще, чем размышлять над словами врача. «И он бегал на этом?» — пробормотал доктор Гарсия, разглядывая повреждения. «О чем он думал? Даже если ему удалось выпрямить его с первого раза, попытка опереться на него всем весом привела бы к слишком сильному смещению и только усугубила бы ситуацию. Он, должно быть, чрезмерно нагружал малоберцовую кость, возможно, даже вывихивая ее с каждым шагом». Он слегка покачал головой, прежде чем снова полезть в свою медицинскую сумку. «señora Ривера, это не просто свечение от окончательной смерти. Посмотрите на него внимательно. Он слишком неподвижен. Он не дышит. Мы можем не умереть, если остановимся, но наши тела в основном работают, основываясь на воспоминаниях о жизни. Мы едим, пьем, спим и дышим. Когда человек настолько ослаб, что его тело больше не способно дышать, когда даже это подсознательное воспоминание исчезает, от него почти ничего не остается. В любых других обстоятельствах он превратился бы в прах вскоре после того, как перестал дышать, потому что ты становишься таким слабым только тогда, когда тебя забыли». Имельда отвернулась от врача , который тщательно выравнивал сломанные части большеберцовой кости, чтобы они правильно соединились. Теперь, когда она знала, на что обращать внимание, она понимала, что он прав. Грудь НЕ поднималась и не опускалась. Он не дышал. Он не дышал с тех пор, как золотистый свет сменился с резких вспышек, сотрясавших его тело, на более ровное свечение, которое должно было сигнализировать о конце. Он был слишком неподвижен. Вот почему он выглядел таким опустошенным. Вот почему он напоминал ей мертвеца. Вот почему все в нем казалось сейчас неправильным. Она подсознательно заметила, что что-то не так, хотя большая часть ее сознания отказывалась признать происходящее. «Возможно, со временем он оправится и придёт в себя. Я надеюсь, что так и будет», — сказал доктор Гарсия. Установив костные фрагменты так, как ему было удобно, и закрепив шины для правильной поддержки перелома, он начал аккуратно обматывать всю семью Ривера. «Но он также может никогда не прийти в сознание. Я говорил вам, что никогда не слышал о том, чтобы кого-то так сильно забыли, а потом вспомнили в последний момент. Я не могу дать вам никаких обещаний. Он был очень близок к окончательной смерти, и это может иметь последствия. Он может никогда не вернуть себе силы, которые были у него отняты. Он может никогда не оправиться. Вы должны быть готовы к такой возможности». Она сердито посмотрела на врача , но он даже не взглянул на нее. Все его внимание было сосредоточено ноооа пациенте. После того как нога Гектора была должным образом перевязана размышлениями, он перешел к грудной клетке. Он оттянул одну из подтяжек в сторону, обнажив еще одну сломанную кость, которую, должно быть, заметил ранее. Трещина в ребре, но без скотча, который мог бы послужить временной заплаткой, как в случае с другими старыми травмами. Впрочем, шина в данном случае не понадобится. Доктор Гарсия достал рулон медицинского пластыря, чтобы решить проблему. С Гектором всё будет в порядке. Если бы не было надежды на его выздоровление, доктор Гарсия не стал бы тратить столько времени на столь тщательное вправление костей. Имельда упорно пыталась сосредоточиться на этой мысли. Она не хотела рассматривать никакие другие варианты. Но ей пришлось. «Так что он может проснуться вовремя, а может и нет», — ровно сказала она. «Вы понятия не имеете, что из этого получится. Так что же вы мне хотите сказать? Что он может провести остаток своей жизни, лежа на этой кровати?» Он взглянул на неё с выражением, похожим на жалость, что вызвало у неё вспышку гнева. Она ненавидела жалость. Ей уже хватило жалости после того, как остальным жителям Санта-Сесилии стало ясно, что её муж никогда не вернётся домой, задолго до того, как она призналась в этом самой себе. Потребовалось несколько разбитых черепов, полученных благодаря её новообретённому таланту к изготовлению обуви, прежде чем они поняли, что не стоит жалеть одинокую мать, воспитывающую дочь и управляющую бизнесом. Имельде никогда не нужна была жалость. Она со всем справлялась и без неё. «Есть и другая возможность, señora, — мягко сказал доктор Гарсия. — О нем на короткое время забыли. Даже сейчас о нем почти никто не помнит. Что бы ни сумело в последний момент пробудить это забытое воспоминание, это может оказаться не панацеей. Они могут забыть снова. Сегодня, завтра или даже через несколько секунд. Невозможно сказать наверняка. Особенно не зная, кто его помнит и что заставило их вспомнить на этот раз». Имельда начала спорить, но слова не шли. Он был прав. Может быть, Мигелю как-то удастся напомнить Коко, но как долго это продлится? Сможет ли Коко вообще поделиться этими воспоминаниями? Мигель попытается. Имельда знала, что он сделает все возможное, чтобы спасти Гектора, но без фотографии и с угасающим разумом Коко… Она может и не суметь рассказать ему. Она может даже не суметь сохранить эти воспоминания до наступления ночи. Существование Гектора зависело от этого хрупкого воспоминания из детства. Больше некому было вспоминать. Она оттолкнула неприятное чувство, вызванное этой мыслью. У Имельды не было на это времени. Ей нужно было сосредоточиться на более важных делах. «Можно ли что-нибудь сделать? Или вы хотите сказать, что всё, что мы можем сделать, это ждать и смотреть, проснётся ли он или превратится в…» — Имельда внезапно замолчала, услышав, как её голос слегка дрогнул. Выпрямившись и потянувшись за сумкой, доктор Гарсия сказал: «Мы мало что можем сделать, чтобы помочь ему восстановить силы, которые он потерял, приближаясь к окончательной смерти. Мы также не можем гарантировать, что живые будут помнить его. Максимум, что мы можем сделать, это обеспечить ему максимально комфортные условия». Он полез в сумку и вытащил зеленую стеклянную бутылку. Надпись на этикетке, написанная от руки, и толстая пробка, засунутая внутрь, напомнили ей о похожих упаковках, которые получали, когда Коко болела в детстве, — настолько они отличались от современных оранжевых тюбиков с таблетками, которые она мельком видела у старших членов своей семьи. Доктор Гарсия передал ей бутылку. Она показалась тяжелой, обе ее руки обхватили гладкую поверхность, а жидкость внутри заплескалась. «Мне несколько раз звонили, когда о ком-то забывали, когда приближалась окончательная смерть, и оставшиеся близкие отчаянно пытались как-то помочь», — продолжил он. «Я ничего не могу сделать, чтобы это предотвратить, но нет причин, по которым они должны мучиться от боли до изнеможения. Я не знаю, чувствует ли он что-нибудь сейчас, но я оставлю вас с этим». Он указал на бутылку. «Инструкция указана на этикетке. Независимо от того, начнет ли он выздоравливать или нет, наблюдайте за ним на предмет признаков недомогания. Лекарство гарантирует, что он не будет страдать. Оно избавит от любой боли». Имельда кивнула, еще мгновение смотрела на бутылку, прежде чем поставить ее на стол. Это было немного, но, по крайней мере, лучше, чем ничего. Особенно потому, что мысль о боли Гектора, о его страданиях, подобных тем, что были у него вчера вечером, когда его кости вспыхнули светом и он рухнул перед ней, заставила Имельду почувствовать комок в горле. «Gracias, доктор Гарсия», — сказала Имельда, несмотря ни на что, стараясь соблюдать приличия. — «Я ценю то, что вы сделали». «Я бы хотел сделать для вас больше… Простите, señora, но я не думаю, что ваш зять сказал мне, кто этот пациент, когда привёз меня. Друг семьи?» Она на мгновение заколебалась, часть её не знала, как ответить. Одно дело назвать его «любовью всей своей жизни» в порыве гнева, ударив этого лживого убийцу . Она девяносто шесть лет отрицала какие-либо отношения с ним, даже избегала его имени. Но теперь она знала, что произошло, что сделал Эрнесто. Она всё ещё боролась с этими осознаниями. У неё едва хватало времени подумать после событий прошлой ночи, а ей нужно было разобраться с таким количеством новой информации. Её сердце и разум были слишком запутаны, чтобы знать, как реагировать на всё это. Она больше не была уверена в своих чувствах к этому человеку. Но они оказались в этой ситуации из-за того, как сильно она отрицала даже воспоминания о нем при жизни. Но больше нет. По крайней мере, в этом она могла быть честной. «Его зовут Гектор», — медленно произнесла Имельда. Она посмотрела на светящуюся фигуру на своей кровати, все еще ярко светившуюся этим неестественным светом и лежащую безжизненно, как сломанная кукла. «И когда-то… он был моим мужем». Доктор Гарсия вопросительно посмотрела на нее, но, проявив благоразумие, воздержалась от комментариев. Те, кто знал семью Ривера, знали историю начала их бизнеса, историю того, как ее муж-музыкант ушел и больше не вернулся. Историю, объясняющую, почему музыка была изгнана из их дома и жизни, историю, которую люди замечали и при жизни, и после смерти. Историю, которая, как она теперь понимала, была неполной. «Я не знаю, сбудется ли что-нибудь из того, что я сказал. Я лишь высказал свои предположения», — наконец произнес он. «Дайте мне знать, если произойдут какие-либо изменения, к лучшему или к худшему. Его состояние может измениться в непредвиденном направлении. Помните, что мой дом находится совсем рядом. Я с удовольствием снова навещу эту семью, если потребуется моя помощь, señora Ривера». «Я учту это. И ещё раз, Gracias». Médico незаметно вышел из комнаты. Мгновение спустя остальные домочадцы столпились в дверном проеме. Было почти смешно наблюдать, как все они пытались протиснуться в ее комнату, не приближаясь слишком близко к кровати. Хотя по мере роста семьи они расширяли и пристраивали свой магазин в передней части участка и дом в задней, комната Имельды оставалась частью первоначального здания. В её комнате было уютно, и она всегда содержала всё в порядке. Там стояла кровать, шкаф, небольшой прикроватный столик с лампой, туалетный столик и стул. На комоде были выставлены несколько дорогих сердцу вещей и подношений от обитателей дома, а также пара фотографий. Самой легкомысленной деталью была элегантная стеклянная дверь, обрамлённая плотными фиолетовыми шторами, которыми она могла заслонять свет. Она вела на большой балкон, который обычно использовала Пепита для принятия солнечных ванн. В комнате было достаточно места для всего, что ей могло понадобиться, но это была не особенно большая спальня. Она определённо не была построена с расчётом на то, что в ней могут разместиться семь человек одновременно. Но им все же удалось протиснуться внутрь, держась ближе к дверному проему. Их взгляды постоянно притягивала неподвижная фигура и неестественный свет, который пытался ее поглотить. Он словно не вписывался в комнату. Он не был таким аккуратным и опрятным, как все остальное. Ее толстое, богато вышитое одеяло лишь подчеркивало его рваную одежду и израненные кости. Никто не знал, как реагировать на его присутствие. В конце концов, Хулио, сжимая в руках шляпу, оказался впереди небольшой группы. «Что он сказал, mamá Имельда?» — спросил он, как будто они все это время не прятались там и не подслушивали. Она быстро поправила платье, но затем, внимательно осмотрев каждую из них, потратила немного больше времени. Однако она не откладывала этот разговор. Имельда не из тех, кто колеблется, обсуждая сложные темы. Ей просто нужно было собраться с мыслями. «У него не было однозначных ответов, — осторожно сказала Имельда. — Мало что известно о том, что может произойти с человеком, который был так близок к окончательной смерти. Доктор Гарсия сказал, что он может очнуться вовремя. А может и нет». «Lo siento, Имельда», — тихо сказал Оскар, а его брат-близнец сочувственно посмотрел на нее. Она сделала вид, что не слышит брата, что было проще, учитывая, как тихо он говорил. Признание его слов вывело бы из себя весь тот эмоциональный хаос, который она все еще пыталась игнорировать. Оскар и Фелипе были единственными в комнате, кто знал Гектора до прошлой ночи. Они помнили, как в детстве бегали вокруг, дразня старшую сестру по поводу «того музыканта», который постоянно следовал за ней с очаровательной улыбкой и зажигательной песней. И они помнили ее душевную боль, слезы и ярость, когда он исчез, и она наконец поняла, что он не вернется домой, как обещал. Если кто и мог точно предсказать, какие чувства она сейчас испытывает к Гектору, чего даже сама Имельда не могла сказать в тот момент, так это ее братья. «Что же нам тогда делать?» — спросила Виктория. «Если у доктора Гарсии нет никаких советов, что, по-вашему, нам следует предпринять сейчас?» «Закройте магазин на сегодня. Постарайтесь поспать, если сможете. Для всех это была долгая ночь», — твердо сказала она. «На данный момент мы мало что можем сделать». Члены её семьи неловко переглянулись. Имельда пристально смотрела на них, давая понять, что её решение не подлежит обсуждению. И, возможно, если она достаточно напряжет свой взгляд, никто из них не задаст очевидного вопроса. «Но, мама Имельда, — осторожно сказала Розита, — если он на твоей кровати, где ты будешь спать?» Что ж, вот и рухнула эта маленькая надежда. Имельда повернулась к своему туалетному столику и отодвинула стул. Она поставила его рядом с кроватью. Затем она поправила платье и села. «Я еще не совсем устала», — твердо сказала она. «Думаю, я еще немного посижу». Фелипе открыл рот, но замолчал, когда ее суровое выражение сменилось на испепеляющий взгляд. Имельда продолжала пристально смотреть на него, пока ее семья неохотно не вышла из комнаты. Затем она услышала их шаги, когда они наконец подчинились ее указаниям и отправились отдыхать, как и положено. Плечи Имельды опустились, и она еще глубже погрузилась в кресло. Она не любила лгать своей семье, но она устала. Устала до костей. Во всех смыслах этого слова. Но она также понимала, что сейчас не сможет уснуть. Ее мысли были слишком взволнованы, чтобы успокоиться. Всего было слишком много. И она больше не могла отвлекаться. Сидя молча в своей комнате, она не находила себе другого занятия, кроме светящейся фигуры, безжизненно лежащей на кровати, и вихря мыслей, которые вызывало его присутствие.

***

Он падал. Или парил. Или что-то в этом роде. Он не мог понять. Не было ни верха, ни низа. Не было указаний. Не было ни света, ни тьмы. Не было звуков. Он был ничтожным. У него не было тела. И не было ни воспоминаний, ни настоящих мыслей. Имя отсутствует. Существовал ли он на самом деле? Бесформенный, невесомый, без чувств, без голоса, без воспоминаний и без имени. Существовал ли он? Было ли что-нибудь из этого реальным? Имело ли это значение? …Нет. Не помогло. Больше нет. Так было не всегда. Даже не имея воспоминаний или собственной личности, он каким-то образом понимал, что раньше всё было иначе. Были холод, боль, истощение, сожаление и печаль. Теперь же ничего не было. Что бы ни случилось раньше, это было очень, очень, очень далеко. И это расстояние так быстро увеличивалось. По крайней мере, поначалу. Что-то потянулось к нему, вцепившись в бесформенное и безымянное существо. Он не знал, хорошо это или плохо. Он не хотел снова испытывать эту боль; казалось, проще было не существовать. Ему следовало вырваться из этой слабой хватки, но для этого потребовались бы серьёзные размышления. И в этом было что-то знакомое. Он не мог видеть или слышать то, что пыталось удержать его на месте. Он ничего не помнил. Но то, что его сковало, было чем-то знакомым. Он не знал, как долго он сосредотачивался на слабой хватке, удерживавшей его на месте. Это был единственный кусочек реальности в пустоте. И он хотел этой знакомой связи. Не было понятных слов, но чувство « я хочу тебя, я скучаю по тебе, я люблю тебя, пожалуйста, вернись домой» пронизывало всё, как нежный припев песни, которую он знал наизусть. Песня. Музыка. В ней было что-то от колыбельной… И воспоминания… Воспоминания, в которых он был… Другие, неуверенные, новые, не столь знакомые ему, хватали его в конце концов, присоединяясь к первым. Хватая его. Вспоминая его. И они начали возвращать его обратно. Возвращать к жизни. Медленно. Но это было так далеко. И они пытались вернуть его туда, где он испытывал боль и слабость, которые были раньше. Но и до этого были хорошие вещи. До пустоты и до боли, когда-то были любовь и утешение. И первая нежная хватка, знакомая, от которой часть его души воскликнула «Mija», даже не имея ни голоса, ни понимания значения этого слова… Ему нужно было вернуться к тому, кто или что это было. Он должен был вернуться, во что бы то ни стало. Поэтому он позволил им стать опорой своей жизни и постепенно тянуть его назад. Но это было так далеко… Неужели они действительно смогут оттащить его так далеко?

***

Они слушали, как mamá Коко говорила, как можно дольше, ее глаза и слова были такими же ясными и яркими, какими Мигель мог их помнить. Она знала их. И она помнила своего папу, рассказывая о своих детских воспоминаниях восторженной аудитории. Она рассказывала своей семье о том, как Гектор подхватывал дочь на руки и осыпал ее лицо поцелуями, как он выманивал маму Имельду из плохого настроения быстрым «ты хотя бы голову этому идиоту оставила на этот раз, mi amada?», прежде чем сыграть ее любимую песенку, чтобы вызвать улыбку, как он показывал своей маленькой девочке, что его гитара разделяет его улыбку (что Мигель быстро подтвердил, указывая на золотую краску на зубце гитары в своих руках), и как Гектор написал песню специально для нее. mamá Коко улыбалась, вспоминая каждое драгоценное воспоминание, и бабушка улыбалась, видя, как счастливее выглядит ее мать, чем она могла себе представить. Когда рассказы стали затихать, Мигель решил рискнуть. Быстро просмотрев старые письма, он заметил пару значимых строк, подтвердивших его подозрения, что Эрнесто де ла Крус действительно украл их все. Он сыграл первые ноты «Un Poco Loco», и мама Коко так сильно рассмеялась, что слезы потекли по ее морщинистым щекам. Роза и Абель, казалось, не знали, как на это реагировать, но бабушка буквально плакала от счастья, когда папа Франко положил руку ей на плечо. Когда она достаточно успокоилась, чтобы снова заговорить, мама Коко объяснила, как она любила выкрикивать бессмысленные ответы в начале песни, что всегда вызывало смех у ее родителей. И она объяснила, что хотя «Remember Me» была написана для mamá Коко, Гектор сказал ей, что написал «Un Poco Loco» для мамы Имельды. Она рассказывала, как только её мама и папа никогда не путали дядей Оскара и дяди Фелипе, даже когда те пытались обмануть людей. Она рассказывала, как Гектор хвастался тем, что у него две самые красивые и самые талантливые танцовщицы во всём городе, а Коко радостно подпрыгивала в такт музыке, пытаясь подражать грациозным движениям мамы. Она рассказывала, как жители города просили его играть на свадьбах, вечеринках по случаю пятнадцатилетия и так далее, и он всегда, казалось, был рад поднять людям настроение своей музыкой. И она упомянула, как на фотографии, которую Мигель аккуратно склеивал скотчем, пока она говорила, её папа хотел выглядеть особенно хорошо по особому случаю, поскольку фотографироваться было нечастым делом, и что она помнит, как Гектор очаровал и уговорил её «Tío Эрнесто» одолжить ему свой белый костюм чарро. Последняя история вызвала у Мигеля тошноту, но он слушал. Он запомнил каждое её слово с той же самоотдачей, с какой когда-то разучивал аппликатуру на своей самодельной гитаре. Они должны были запомнить эти истории. Истории об Гекторе от человека, который знал его при жизни. Они должны были помнить его. Все они должны были. Но в то время как остальные члены семьи слушали mamá Коко, потому что любили её и хотели слышать, как она говорит и узнаёт их, Мигель понимал важность происходящего. Чем больше людей будут помнить Гектора, тем труднее будет его забыть. И тогда Мигель сможет сдержать своё обещание. Papá Гектор снова увидит свою дочь. Но спустя некоторое время mamá Коко замолчала с усталым выражением лица. Она продолжала улыбаться и, безусловно, казалась более внимательной, чем обычно, но утро было очень насыщенным. В ее возрасте такое количество событий было утомительным. Бабушка тихо вывела остальных членов семьи из комнаты, чтобы дать mamá Коко отдохнуть. И когда они, тихонько переговариваясь между собой о том, как потрясающе выглядело их превращение в mamá Коко, вышли из комнаты, реальность снова дала о себе знать. К сожалению, реальность включала в себя тот факт, что Мигель сбежал накануне вечером и до смерти напугал свою семью. Теперь, когда первоначальный шок прошел, беспокойство и гнев по поводу его исчезновения вырвались наружу в полную силу. Как и вопросы. О чём он думал? Он вообще понимал, через что им пришлось пройти? Ему больно? Где его красная куртка? Его искали повсюду; где он был всю ночь? Где он нашёл эту гитару? Откуда он знал, что мама Коко узнает эту песню? Большинство вопросов, которые задавали ему мама и папа, были такими, на которые он не мог легко ответить. Родители не поверили бы ему, если бы он просто рассказал, что украл гитару из склепа Эрнесто де ла Круса, оказался в Стране Мертвых, бегал в поисках своего прапрадеда и узнал, что Гектор на самом деле был его таинственным родственником, и чуть не попал туда в ловушку, а об Гекторе почти забыли. Он любил их и знал, что они выслушают его объяснение, но они ему не поверят. Они подумают, что ему это приснилось. Это будет звучать как фантазия. Но в конце концов они прекратили все эти расспросы. Возможно, они увидели, как он устал после долгой ночи, или вспомнили, как он расплакался, когда Мигель подумал, что mamá Коко ничего не вспомнит. Как бы то ни было, папа в конце концов замолчал и просто снова обнял его. Мальчик практически растаял в объятиях. А когда объятия закончились и мама поцеловала его в макушку, они отправили его в комнату поспать. Он знал, что его наказали. Полностью избежать наказания ему не удавалось. Просто это ещё не было официально подтверждено. Для этого ещё будет достаточно времени позже. Мигелю хотелось спать. Он не спал всю ночь, бегал по всей Стране Мертвых и был потрясен всеми этими открытиями. В итоге его эмоциональное состояние превратилось в полный хаос. Сон поможет. Но ему еще нужно было сделать кое-что, прежде чем он сможет спокойно отдохнуть. Он ждал, сидя на краю кровати. Он изо всех сил старался не заснуть и игнорировал тяжесть своего тела. Он тихо отсчитывал минуты, пока не решил, что прошло достаточно времени. Затем, стараясь не дать двери или полу заскрипеть, Мигель незаметно вышел из своей комнаты. Всю жизнь Мигель любил музыку, а в доме ее не разрешали, поэтому он умел незаметно передвигаться по дому. Особенно после ночи, проведенной в тревогах и поисках пропавшего мальчика на улицах Санта-Сесилии. Все были почти так же измотаны, как и Мигель. Это заставляло дом затихать, и его тайное возвращение в комнату mamá Коко оставалось незамеченным. Он прокрался внутрь, обрадовавшись, что бабушки нет. Еще лучше было то, что мама Коко все еще не спала и, казалось, была в здравом уме. Она удивленно моргнула, увидев его возвращение, но, похоже, обрадовалась его появлению. «Что случилось, mijo?» — спросила она. Подойдя и сев на кровать рядом с ней, Мигель сказал: «mamá Коко, я хочу рассказать тебе о том, что произошло прошлой ночью. В конце концов, я расскажу тебе всё, и ты, вероятно, единственный человек, который мне поверит. И я думаю, ты заслуживаешь знать, и он бы хотел, чтобы ты знала правду». «А кто бы стал?» — спросила она. Он улыбнулся ей и сказал: «Это долгая история. Но всё началось вчера, когда Данте опрокинул фотографию на алтаре, и рамка разбилась. И я увидел остальную часть картины. Я увидел гитару и узнал её». «Гитара папы», — сказала она. «Верно», — кивнул Мигель. — «Но я мало что знал о твоем отце. Я не знал, как он выглядел и даже как его звали. Но гитару я уже видел раньше. Я сразу понял. Видишь ли, в Санта-Сесилии был известный музыкант по имени Эрнесто де ла Крус…»