I.Beware

«Знаешь, Рейдзи, подводя итоги за все мои две долгие жизни — я возвращаюсь к началу и вижу, как формировались принципы. Принцип первый — в мире нет ничего оригинального — мы все просто повторяем бесконечный цикл. И думая об этом, мне хочется понять, права ли я? Приблизилась ли я в конце концов к пониманию мира?»

Холод. Не тот, что пробирает до костей, а тот, от которого сжимаешься и греешь дыханием руки — словно это может помочь. Жёлтый мягкий свет, какой бывает только в приютах: ни тепла, ни надежды, просто ровное, почти больничное существование. Каменный пол под босыми ногами — она давно привыкла не чувствовать его. Или делала вид, что привыкла. Маленькая Изуми сидит на подоконнике в коридоре. За окном — уже поздняя осень. Почти зима. Листья давно облетели, и мир как будто умер. Тонкие деревья, голые ветки, и почти на каждой — вороны. Их слишком много. Они не каркают, не двигаются, просто сидят и смотрят. Внутрь. Запах приюта — кислый суп, хлорка и чужая тоска — въелся в одежду так, что не отстирать. Она понимает: они не просто птицы. И, потупив взгляд, чувствует это знание — холодное и липкое, как утренний туман. «Следят». Глаза сощурились, и словно все черты лица стали острее, пока она сидела с опущенной головой. Взгляд холодный и жесткий. Губы поджаты. Но вот она выдыхает, словно ребёнок, который осознал, как же скучно вокруг, и притворяется дальше. Играет с куклой, которую кто-то оставил на подоконнике, улыбается проходящей воспитательнице, делает вид, что считает ворон: раз, два, три... как и любой другой ребенок. Но внутри — холодное, спокойное понимание: так больше продолжаться не может. Она не для того здесь оказалась, чтобы так быстро всё оборвалось. И она, конечно, заплатит цену, но… наверное, она готова платить. Нет, не так. Ей придётся заплатить, потому что выбора нет. Вечером, в кровати, когда все спят, она мягко сжимает подушку под головой, закрывает глаза и всем своим видом показывает, что засыпает. Но её разум — он не спит. Он концентрируется так, словно работает на пределе возможностей. Воля. Вот как это можно назвать. Она чувствует, как в теле появляется тепло — странное, чужое, почти обжигающее. Оно растекается от головы к груди, от груди к конечностям, и кончики пальцев горят и покалывают. Она лежит спиной к окну и слегка приоткрывает глаза, чтобы посмотреть. Видит, что на кончиках пальцев — свечение. Едва заметное, но всё же. Глаза тоже горят — она чувствует этот жар где-то за зрачками. Она знает, откуда это. И знает, что делать. Не со злостью — с холодным, спокойным пониманием она формулирует мысль: «Я обычный ребёнок. Незачем меня искать и следить за мной. Никому нет до меня дела». Тепло разливается от тела и как будто вытекает наружу, заполняет комнату, коридор, весь приют. А потом — тишина. Ночью, когда тепло разливается по телу, она слышит, как скрипят половицы за дверью. Воспитательница? Или просто старое здание вздыхает во сне? Утром воспитательница скажет другой: «Странно, вороны улетели. Давно их не было. Наверное, погода меняется». А маленькая Изуми будет сидеть за завтраком и есть кашу. Спокойно. Как будто так и надо.

***

— Просыпайтесь. Подъезжаем. Рывок. Темнота сменяется серым светом за тонированным стеклом. Изуми моргает, чувствуя, как пальцы всё ещё слегка покалывает. Она смотрит на них — обычные, чистые, спокойные. «Сон. Просто сон». Но в стекле отражаются её глаза. И на секунду ей кажется, что они всё ещё светятся. Машина останавливается спустя несколько минут. Подъезжая, она, конечно, видела, какой особняк большой. Но сейчас, стоя перед воротами: он нависает над ней, как живое существо. Тёмный, старый, с окнами-глазницами, в которых не горит свет. Запах особняка — сырость, старая древесина, ладан и что-то ещё, едва уловимое, сладковато-металлическое. Как будто здесь совсем недавно пролили кровь и забыли вытереть. Изуми встряхивается, словно сбрасывает это странное оцепенение, и промозглый осенний холод сразу облизывает кожу. Ворота перед ней медленно разъезжаются, и она идёт вперёд, с ровной спиной, с рукой, впившейся в чемодан, который неровно катится по брусчатке. Брусчатка под ногами неровная, чемодан подпрыгивает на стыках, и эта вибрация отдаётся в руку, в плечо, в самую середину груди. «Я как будто в пасть к хищнику бросаюсь. Какой же бред. Мне стоит выкинуть этот бесполезный страх из головы». Первое, что она видит после особняка — девушка на крыльце. Хрупкая и юная, стоит, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. Переминается с ноги на ногу. И она ниже Изуми, где-то на полголовы. Кудри платиновые, глаза большие, малиновые, губки пухлые — и всё в ней напоминает Изуми тех маленьких собачек, что постоянно лаяли на прохожих. Ей на секунду стало даже смешно. Но, возвращаясь в реальность и приближаясь к ней, Изуми видела, как всё в ней мечется. И как нервно она поглядывает на дверь. Изуми подходит. Молчит. Ждёт. — Вы... Изуми-сан? — голос тихий, срывающийся. — Я Юи. Меня попросили встретить вас. Изуми кивает. Смотрит на неё в упор — не враждебно, но изучающе. Юи отводит глаза. — Нам нужно... пройти в гостиную. Братья ждут. Я... — она запинается, — я не могу ничего объяснить раньше времени. Они велели... — Я понимаю, — спокойно отвечает Изуми. — Ведите. Подходят слуги, молча забирают багаж. Юи вздрагивает от их появления, но Изуми даже не оборачивается. Она уже считает. Ступени крыльца — семь. Дверь — массивная, дубовая. Ручка — холодная, латунная. Запах — старое дерево, ладан и что-то ещё... металлическое? Кровь? Внутри темно. Только тусклые бра в коридорах. Изуми идёт за Юи, но не смотрит ей в спину — смотрит по сторонам, впитывает, запоминает. Тишина здесь другая. Не как в приюте — там она была выжидающей. Здесь — давящая, как подушка, которой накрывают лицо. — Здесь много картин, — тихо говорит Юи, пытаясь заполнить тишину. — Старые... я не знаю, кто на них. Наверное, предки. Изуми кивает, но молчит. Картины она заметила. И взгляды с них — тяжёлые, как будто настоящие. Коридор почти закончился, и они подошли к нужной двери. Дверь открывается — и в лицо ударяет тепло, свет, голоса. Их шестеро. Изуми входит неспешно, с какой-то твердостью, присущей или аристократам, по рождению знающим о своём месте в мире, или людям, которые прожили слишком много всего и слишком долго. Останавливается в центре комнаты, позволяя себя разглядывать. Сама смотрит — быстро, цепко, как училась когда-то. От каждого из них исходит свой запах. Аято — табак и что-то кислое. Райто — приторный парфюм, от которого слегка подташнивает. Канато — сладковатый, неживой, как от старых кукол в приюте. — Ого, а новенькая-то не промах, — ленивый голос справа. Там парень с красными волосами, которые сразу бросаются в глаза. Он сидит, развалившись в кресле, и откровенно пялится. А тон насмешливый, уверенный в себе. — Смотрит так, будто нас насквозь видит. Аж не по себе, а? — Может, она слепая? — раздаётся тихий, почти детский голос. Мальчик сидит в углу с плюшевым медведем на коленях и гладит его по голове, не отрывая взгляда от Изуми. — Тедди говорит, у неё странные глаза. Как у куклы. — Куклы — это сексуально, — вклинивается третий голос, насмешливый, скользкий. Он облокачивается на спинку дивана и улыбается — улыбкой, от которой хочется отойти подальше. — Как тебя зовут, куколка? Надеюсь, что-нибудь сладкое. Я люблю сладкое. Изуми смотрит на него ровно. Без улыбки, без страха. Кивает в знак приветствия и произносит своё имя, словно вырубает его в сознании каждого, кто его услышит. — Изуми. — Изуми-и-и, — тянет он, растягивая имя, как конфету. — А что ты умеешь, Изуми? Кроме как так выразительно молчать? — А вы что же, не выносите тишины? — она немного запинается. — Как вас по имени? Парень в аккуратной шляпе и с лисьим взглядом выдыхает — немного протяжно, словно наконец нашёл что-то стоящее внимания. — Райто, стервочка. Меня зовут Райто Сакамаки. А это мои братья, — он обводит двух парней, что говорили до него, поочередно, — Аято и Канато. И улыбается той скользкой улыбкой, от которой Изуми непременно захотелось бы скривиться и отойти подальше. Благо самоконтроль и чувство отстранённости не подводят. Работают как надо. Где-то сбоку раздаётся цыканье. Крепкий паренёк, словно после драки, судя по рваной одежде и скрещенным разбитым рукам, сидящий отдельно ото всех, с ногами на пуфе, сверлит её взглядом исподлобья. — Цыкать тоже умеешь? — усмехается Аято. — А то наш Субару-кун мастер по этой части. — Заткнись, — огрызается Субару, но не двигается с места. Пятый — блондин — даже не открывает глаз. Он лежит на диване с плеером, обернутым вокруг шеи, и, кажется, спит. Или делает вид. И тут в тишине раздаётся голос — ровный, холодный, режущий, как лезвие. — Довольно. Все замирают. Даже Канато перестаёт гладить медведя. Некто входит в комнату — Изуми не слышала его шагов, он просто появился. Высокий, в очках, с идеально прямой спиной и взглядом, который, кажется, видит не только её, но и все её мысли сразу. Когда он входит, воздух будто густеет. Ей приходится сделать вдох глубже, словно в нём меньше кислорода. Он останавливается напротив. Смотрит. Молчит. Изуми смотрит в ответ. — Изуми-сан, — наконец произносит он. Голос без эмоций, но почему-то от него холодеет спина. — Добро пожаловать в нашу семью. Полагаю, для начала стоит представиться самому и представить братьев. — Он обводит всех цепким, колючим и немного раздражённым взглядом. Изуми знает его, потому что сама иногда замечала за собой такой же, в зеркале. — Меня зовут Рейдзи Сакамаки. Тот, что спит, развалившись на диване, — видно, что он выделяет это с презрением, — мой старший брат — Шу Сакамаки. Тройняшки: Аято, Канато и Райто. — Он указывает на тех, кто с ней уже разговаривал. Она кивает — словно да, запомнила. — И самый младший из нас — Субару. И мы все здесь вампиры, а вы, как девушка от церкви, так называемая «жертвенная невеста», должны обеспечивать нас своей кровью в качестве пищи. — Спокойно объясняет он. Словно рассуждает о погоде за окном. Тишина повисает в гостиной. Райто усмехается, ожидая реакции. Аято лениво тянется. Даже Субару поворачивает голову, чтобы увидеть её страх. Изуми моргает. Раз. Два. — Понятно, — говорит она ровно. — Это всё? — В смысле — всё? — не выдерживает Аято. — Ты оглохла или просто дура? Мы вампиры! Кровь, убийства, всё такое! — Я слышала. — Она переводит взгляд на Рейдзи. — Есть ещё что-то, что я должна знать прямо сейчас? Или я могу пойти разложить вещи? В комнате оседает мёртвая тишина. Канато перестаёт гладить Тедди. Райто открывает рот и забывает его закрыть. Субару, кажется, даже забывает цыкать. Рейдзи смотрит на неё долго, очень долго. Потом уголок его губ чуть заметно дёргается — то ли намёк на усмешку, то ли просто удивление. — Нет, — отвечает он. — Пока всё. Юи-сан проводит. Изуми кивает, разворачивается и идёт к двери, чувствуя спиной шесть изумлённых взглядов. Его взгляд — физический. Как прикосновение. Она чувствует его на коже, даже не глядя в ответ. За дверью Юи смотрит на неё круглыми глазами: — Изуми-сан... вы... вы не испугались? Изуми пожимает плечами и чуть улыбается — легко, почти беззаботно: — Юи-сан, а может, я просто верю в сказки? Вы не подумали? Юи замирает, не знает, смеяться или плакать. А Изуми уже идёт по коридору, считая шаги. Когда она приводит её на второй этаж, то открывает дверь. — Вот... ваша комната. Я рядом, если что... если нужно будет. — Она запинается, явно хочет сказать что-то ещё, но не решается. — Спасибо, Юи-сан. — Изуми входит, оглядывается. Комната небольшая, но уютная. Кровать, стол, шкаф. Окно выходит в сад. За окном — мягко опустившаяся темнота. Солнце постепенно клонилось к закату, ещё когда она ехала, так что ничего удивительного. Когда дверь закрывается, тишина становится другой. Не давящей, а пустой. Она садится на кровать — матрас продавливается под ней, пружины тихо скрипят. Этот звук почему-то успокаивает. Юи мнётся на пороге. — Изуми-сан... я... мне жаль. Изуми оборачивается. — И почему же? — Она слегка склоняет голову. Любопытство. — За то, что вас сюда привезли. За то, что... — Юи сглатывает. — Вы не представляете, что вас ждёт. Изуми смотрит на неё. Видит страх. Видит вину. И вдруг — почти против воли — улыбается. Чуть-чуть, но тепло. — Спасибо за заботу. Она представляет — и куда лучше, чем кажется Юи, — что её ждёт здесь. Но ей ведь не обязательно знать об этом, не так ли? Юи замирает, не зная, что ответить. А после уходит, тихо и незаметно. Изуми остаётся одна. Пальцы всё ещё покалывает. Она трёт их, но тепло не уходит. Или уходит, но слишком медленно. Она подходит к окну, смотрит на тёмный сад. За окном — луна. Холодный свет ложится на пол полосой, и Изуми на секунду кажется, что по этой полосе кто-то идёт. Но никого нет. «Ну и реакция. Даже для меня слишком спокойно. Они, наверное, решили, что я либо правда дура, либо под гипнозом». Она усмехается своим мыслям. «Ладно. Врать было нельзя — они бы почувствовали. Значит, будем разбираться дальше. Пусть думают, что я странная. Это даже удобно». Она отворачивается от окна и садится на кровать. «Шестеро. Вампиры. Которые должны привести меня к своему отцу в конечном итоге или дать ключ к его пониманию. Ведь именно для этого я вообще приехала сюда. Было приложено слишком много усилий ради этого дня». Она отходит от окна и медленно принимается разбирать свои вещи. Одежду ровными стопками — на полки и вешалки. Тетради, ручки и мелкую канцелярию — на стол. Шампунь, гель для душа, по мелочи всяких баночек — в ванную. Спустя около двадцати минут всё было идеально отсортировано и на своих местах. Удовлетворённо улыбнувшись, Изуми ложится и смотрит в потолок. В приюте потолок был в трещинах. Она считала их, чтобы уснуть. Здесь — ровный, белый, как чистый лист. Наверное, это знак. Порядок в голове и порядок в комнате. Так правильно. И мысли, что выводят вполне закономерный итог. «Посмотрим, кто кого переиграет в этой шахматной партии. Фигуры расставлены. Начинаем». За окном — ни вороны, ни звука. Только тишина и холодный свет луны.