II.Fitzpleasure

«Сделай первый шаг и ты поймешь, что не все так страшно.

(Сделай шаг вперед — и ты поймешь, что многое не так страшно как раз потому, что больше всего пугает.)»

Луций Анней Сенека

***

Изуми сидела за столом, вертя ручку в пальцах, откинувшись на спинку стула, а взгляд её был отстранён в потолок. Тот самый — без трещин. За последнюю неделю или даже чуть больше она знакомилась с обитателями особняка. Видела их привычки, ходила в школу, общалась с Юи-сан и смотрела-смотрела-смотрела. Но за всем этим наблюдением, за каждым взглядом и каждым запомненным шагом, не забывала главного. Как ей подобраться к Карлхайнцу? Как понять его мотивы? И вряд ли, если она подойдёт к кому-то из братьев и скажет что-то в духе: «Уважаемые, у вас отец почти уничтожил мир, и мне бы понять, зачем он это делает и можно ли его остановить, не поможете?» — вряд ли ей любезно помогут. Но вот что интересно. Юи. Изуми в памяти словно находит в ней, как в картотеке, нужную папку с информацией. Дочь священника. Жертвенная невеста. И судя по тому, что ей удалось узнать, — не так с ней всё просто. Её кровь особенная. Может ли она быть фигурой в планах? Вполне. Может ли она дать информацию? Субъективную и не структурированную — но может. Улыбка против воли расползается по лицу. Попробуем этот шаг. Да и отвлечься в конце концов не помешает.

***

Кухня. Поздний вечер. Пахнет маслом, луком и ещё чем-то — тем самым запахом «дома», которого в этом особняке быть не должно. Но он здесь, потому что две девушки решили, что чёрт с ним, они будут готовить. Шипение масла на сковороде. Ритмичный стук ножа. Тёплый свет, падающий на столешницу. Юи стоит у плиты, помешивая что-то в сковороде. Изуми рядом — режет овощи. Медленно, но уверенно. Нож стучит по доске в ритме, который почти успокаивает. И вдруг Юи ненадолго замирает. Короткая заминка, но Изуми видит. «Работает. Идея предложить приготовить вместе, якобы отвлечься от учёбы, оказалась неплохой». — Ты всегда такая? — тихо спрашивает блондинка. Осторожно, словно на лёд встаёт. — Какая? — Спокойная. Даже когда вокруг… Изуми пожимает плечами. Пальцы не останавливаются — нож продолжает свой ритм. — Когда вокруг что? Особняк, вампиры, вечность? — она усмехается. — Если не сохранять спокойствие, они съедят не только кровь. Задумавшись и словно ненадолго выпав из мира, Юи наконец ответила: — Изуми-сан, вы говорите так, словно вам не страшно. Даже в первый день вы были… словно не отсюда. За эту неделю вы уже видели, как они пьют кровь, и вам самой тоже досталось. — Она мягко показывает на руку брюнетки, скрытую длинными рукавами свитера. В коридоре случайно наткнулась на Шу, вот и устроили экскурс в вампирский приём пищи. — Но при этом вы не боитесь. Почему? В этом «почему» было столько твёрдости, столько надрыва, столько непонимания. Изуми остановилась. Отложила нож. Вытерла руки о полотенце. Посмотрела в окно — на чёрное стекло, в котором отражалась только кухня и они сами. Закрыла глаза на секунду. Вернулась взглядом к Юи. И, чеканя каждое слово, произнесла: — А почему я должна бояться? Есть вещи и пострашнее. К тому же, страх иррационален. Я не могу повлиять на ситуацию или сбежать от нее. А намеренно изматывать себя бесполезным чувством тревоги и ужаса — нелогично. Она набрала воздуха в грудь. — И я не боюсь, потому что я сильнее. Но вы ведь не об этом хотели спросить, Юи-сан. Между строк мне кажется, вы хотели сказать: «Как мне перестать бояться? Почему же мне так страшно?» Я ошибаюсь? Юи смотрела на неё широко распахнув глаза. Малиновые. Или больше рубиновые? Из-за освещения так и не поймёшь. — Вы не ошибаетесь, — отвела взгляд. Сложно признавать правду? Нужно учесть и впредь быть мягче. — И, наверное, я хотела узнать именно это. Но давайте пока не будем об этом. — Да, конечно. А кстати, ты как здесь оказалась? — Изуми старается, чтобы голос звучал небрежно. Просто вопрос. Просто интерес. Юи пожимает плечами. — Долгая история. Если коротко — меня привезли как невесту. Думали, что я сломаюсь. — Ты не сломалась. — Ты тоже, — Юи оборачивается и смотрит на неё в упор.

***

— Уберёшь масло? — говорит она, кивая на сковороду. — А то пригорит. Изуми откладывает нож, вытирает руки о полотенце и идёт к плите. Пол скользкий. Она не замечает — или замечает слишком поздно. Нога едет, тело теряет равновесие, рука инстинктивно хватается за первую попавшуюся опору. Ручка сковороды. Сковорода летит вверх. Масло — горячее, жидкое, смертельное — выплёскивается прямо в лицо. Крик. Не сдержанный. Не «сильный». Просто — крик. Тот, который вырывается, когда тело не успевает подумать, а просто орёт. Изуми падает на колени, зажимая лицо руками. Масло жжёт. Жжёт так, что кажется, будто кожу сдирают заживо. Сковорода падает на пол с металлическим звоном, который ещё долго вибрирует в ушах. Изуми рефлекторно давит на лицо руками, и пальцы скользят по горячей коже, но от этого только хуже. Мокро. Горячо. Невыносимо. Она не видит — ничего, кроме вспышек боли перед глазами. — ИЗУМИ! Юи бросается к ней, но Изуми уже отнимает руки от лица. Юи смотрит на них — мокрые, красные, дрожащие. — Я… — голос срывается. — Я в порядке. Она не в порядке. Это видно. Но она уже поднимается на ноги, уже дышит, уже берёт себя в руки. — Помоги дойти до Рейдзи. Юи смотрит на неё с ужасом и восхищением одновременно.

***

До кабинета Рейдзи они идут быстро. Насколько это возможно. Изуми дышит сквозь зубы. А внутри злится. На себя. «Слишком неосторожно. Слишком глупо. Чёрт, чёрт, чёрт, как же больно». Она пусть и взяла себя в руки, но боль чувствовать от этого не перестала. Глаза словно выжгли, и даже с закрытыми веками всё равно ужасно больно. А ведь придётся ещё и с Рейдзи разговаривать. Она здесь всего ничего, а уже оплошность. Чёрт. Когда они входят, он смотрит на них так, будто они принесли с собой не просто хаос, а личное оскорбление. — Объясните. Юи тараторит, захлёбываясь словами. Изуми стоит рядом, держась за стену. Лицо — красное, опухшее, страшное. Глаза закрыты. Рейдзи переводит взгляд с одной на другую. Бровь медленно ползёт вверх. — Ты, — он смотрит на Изуми, — села бы уже. Она садится. Не потому что послушная — потому что ноги реально не держат. Он двигается быстро, но не грубо. Достаёт пузырьки, нюхает, отставляет, берёт другие. Где-то в глубине сознания мелькает мысль: «Люди… от них всегда столько проблем». Пальцы холодные. Но осторожные. Мазь пахнет травами, мёдом и чем-то ещё — чем пахнут вампирские зелья, старостью, силой, чужим временем. — Больно? — Да. — Терпите. Он наносит мазь. Не нежно — но так, как наносят, когда знают, что от этого зависит, будет ли шрам. — Могла ослепнуть. — Я знаю. — Если бы масло попало чуть ниже… — Я знаю. Он замолкает. Смотрит на неё. Она не видит его взгляда, но чувствует — кожей, каждой обожжённой клеткой. — Повязка будет неделю. Может, две. Не снимать. Завтра придёшь — посмотрю. — Спасибо. Он не отвечает. Когда они уходят, он ещё долго смотрит на закрытую дверь. «Люди. Раздражающие. Как они создают столько проблем из ничего?» Ответа нет.

***

Ночь. Комната Изуми. Она лежит в темноте. Глаза закрыты — теперь уже не от боли, а от необходимости. Повязка пахнет травами, мёдом и чем-то неуловимым, что остаётся на коже после прикосновений Рейдзи. Она не спит. В голове — не боль. Не страх. «Всё идёт не по плану». Она должна была наблюдать. Изучать. Понимать. А теперь — теперь она почти слепа, привязана к этому особняку и зависит от того, кто ближе всех к Карлхайнцу. Ирония. Она улыбается в темноте. «Но из этого можно получить выгоду». Рейдзи. Он будет приходить каждый день. Проверять повязку. Менять зелья. Смотреть на неё. Она сможет спрашивать. Не в лоб — осторожно, по кусочкам. О его работе. О его отце. О том, что движет такими, как они. И если повезёт — она поймёт, как играть с Карлхайнцем. Улыбка становится шире. Утро выдается болезненным. Вчера казалось, что боли больше быть не может. Оказывается, может. Но даже в этом состоянии, она размышляет. И в голову приходит идея. Рискованно, но если получится — она выиграет больше, чем потеряет. Она спешно собирается и на дрожащих ногах выходит из комнаты. Идёт по коридору, касаясь стены пальцами. Пять шагов до поворота. Семь до лестницы. Девять до его кабинета. Холодная штукатурка под пальцами. Тишина, нарушаемая только её дыханием и редкими скрипами старого дома. Стук. — Войдите. Она открывает дверь. Не видит его, но знает, где он сидит — там же, где вчера, за столом, с бумагами, с вечным недовольством. — Я понимаю, что вы заняты. — Голос ровный. — Но у меня к вам предложение. Молчание. — Мне нужна помощь с учёбой. Я не вижу доску, не могу читать. И школу явно не смогу посещать. Если вы согласитесь уделять мне час-два в день, объяснять материал… я отработаю. — Чем? — Чем скажете. Документы. Поручения. Или… — она чуть замирает. — Можете использовать меня как подопытную. Для ваших исследований. Я не против. Тишина. Она ждёт. — Ты понимаешь, что предлагаешь? — Да. — Ты не боишься? — Я боюсь отстать от программы больше, чем ваших экспериментов. Почти ложь. Но тут смотря как понять слово «программа». Учебная программа её не беспокоит, а вот программа планов, которую она себе наметила, — очень даже. Удобная полу-ложь, полу-правда. — Хорошо, после ужина обсудим детальнее. Можете идти. В коридоре Изуми едва заметно улыбается. Сработало. Сейчас она может вернуться и доспать время, что ей осталось, а вечером будет ужин, и там всё станет яснее. И, возможно, ей кажется, но боли стало меньше.

***

Вечер. Столовая. Освещение в столовой было приглушённым — люстры горели ровно настолько, чтобы не резать глаза, но оставлять углы в полумраке. Изуми этого, справедливости ради, оценить не могла, но вошла, чуть замедлив шаг у порога: она помнила, что здесь начинается ковёр, и звук шагов меняется. Юи, которая шла рядом, мягко коснулась её локтя, указывая на свободное место. Изуми кивнула и села, аккуратно поправив край свитера и брюки. Повязка на глазах выделялась белым пятном в полумраке. — Ого, а у нас сегодня новенькая стервочка с пиратским аксессуаром, — раздался насмешливый голос Райто. Он развалился на стуле, поигрывая ножом для мяса. Ноль внимания. Может, если не обращать внимания, он переключится на кого-то другого? — Изуми-и-и, — протянул он, растягивая имя, как тянучку. — А чего это ты такая слепая, а? Или это новая фишка, чтобы мы пожалели? Аято за его спиной качнулся на стуле, заставляя ножки скрипеть по паркету. Канато что-то шептал своему Тедди, поглаживая его по голове. Шу молчал, уткнувшись в бокал с кровью. Изуми улыбнулась — той самой полуулыбкой, за которой невозможно было разглядеть, что она думает на самом деле. — Просто неудачный контакт со сковородкой, Райто-сан. Масло оказалось проворнее меня. Райто хмыкнул и уже открыл рот, чтобы продолжить, но тут раздался голос — тихий, ровный, но такой, от которого в комнате словно похолодало. — Райто. Все замерли. Рейдзи сидел во главе стола, сложив руки перед собой. Он даже не повысил голоса, но слово повисло в воздухе, как лезвие гильотины. — Ты позволяешь себе обращаться к гостье так, будто она — твоя игрушка. Или ты забыл, что за этим столом существуют элементарные правила приличия? Райто дёрнул щекой, но промолчал. Рейдзи перевёл взгляд на Изуми. — И вы, Изуми-сан. Позволять называть себя «стервочкой» и отвечать с улыбкой — это не храбрость. Это потакание. В следующий раз, когда кто-то из моих братьев позволит себе фамильярность, вы либо поставите его на место, либо будете иметь дело со мной. Изуми чуть склонила голову, принимая замечание. Её руки, лежащие на коленях, дрогнули, но спина осталась прямой. — Я поняла, Рейдзи-сан. Прошу прощения. Он не ответил. Просто кивнул, давая знак начинать ужин. Когда подали мясо, за столом воцарилась тишина. Братья ели молча — Карлхайнц приучил их к этому с детства. Звяканье ножей о фарфор, шорох ткани, редкие всхлипы Канато, который кормил Тедди с вилки — и всё. Изуми нарезала стейк аккуратно, почти идеально, словно и не было никакой травмы. Но Рейдзи видел: её пальцы чуть дрожали, когда она подносила кусок ко рту. Волосы были собраны в пучок, но пара прядей выбилась и падала на шею — она либо не заметила, либо решила, что это неважно. Он смотрел на неё дольше, чем следовало. На то, как дрожат её пальцы. Как выбившаяся прядь касается шеи. И сам этого не осознавал. После ужина, когда братья разбрелись по своим делам, Рейдзи подошёл к ней в коридоре. — Изуми-сан. Возьмите тетрадь. Я проведу вам лекцию по материалу, который вы пропустили. Она обернулась, и даже сквозь повязку он почувствовал, что она улыбается одними глазами. — Благодарю, Рейдзи-сан. Я мигом.

***

Кабинет Рейдзи. Ночь. Они сидели в его кабинете. Воздух здесь был гуще, чем в остальных комнатах особняка — пахло старыми книгами, металлом, чернилами и чем-то горьковато-сладким. Яды. Или зелья. Изуми не могла видеть, но нюх, как назло, обострился после травмы, и теперь каждый запах врезался в память, как клеймо. Где-то за приоткрытым окном шевелилась штора — ветерок задувал внутрь, принося с собой сырость вечернего сада. Холодный, но не враждебный. Такой, от которого хочется закутаться в плед, но при этом почему-то становится спокойно. Он диктовал сухо, чётко, как всегда. Она записывала — быстро, почти стенографически, хотя не видела строк. Пальцы ловко скользили по бумаге, находя нужное место. Когда он закончил главу про реставрацию Мэйдзи, она вдруг подняла голову. — Рейдзи-сан, позволите вопрос? Он поднял бровь, но кивнул. Она, конечно, не видела, но, наверное, примерно так он и отреагировал. — Всё это, — она чуть коснулась рукой тетради, — очень официально. Победители пишут историю, цензоры её вычищают. А вы... вы ведь жили тогда. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Мне было бы куда интереснее послушать того, кто видел это. Если вы, конечно, не против поделиться. Хотя бы чуть-чуть. Тишина. Густая, как мёд. Он смотрел на неё — на эту девушку с повязкой на глазах, с дрожащими пальцами и прямой спиной, которая осмелилась спросить его о правде. И вдруг — едва заметная усмешка. Всего лишь тень, дрогнувшая в уголке губ. — Реставрация Мэйдзи, Изуми-сан, — заговорил он медленно, словно пробуя слова на вкус, — была не просто сменой власти. Это была смерть целого мира. Самураи, которые не хотели умирать, сжигали себя в храмах. Император, который стал богом по указке политиков. И кровь. Много крови. — Он сделал паузу. — Тогда, как и сейчас, пахло будущим. Только будущее это пахло железом и гарью. Она слушала, затаив дыхание. Её рука замерла над тетрадью. — Вы хотите сказать... — начала она, но он перебил: — Я хочу сказать, что в учебниках не пишут, каково это — стоять на улице, по которой текут реки чужой крови, и понимать, что ты старше этой страны. Что ты видел, как она рождалась. И как она будет умирать. Он замолчал. В комнате повисла та самая тишина — не пустая, а полная. Изуми медленно выдохнула. — Спасибо, Рейдзи-сан. Это... это совсем другое. — Не благодарите. — Он уже взял себя в руки, маска вернулась на место. — Записывайте дальше. У нас ещё много материала. Она кивнула и снова склонилась над тетрадью. Но когда он продолжил диктовать, в его голосе появилась едва уловимая теплота — или ей только показалось? В дверях, когда она уже уходила, он вдруг сказал: — Изуми-сан. Ваши волосы. Она замерла. — С левой стороны. Прядь выбилась. Поправьте. И можете идти. Изуми вышла в коридор и прикрыла за собой дверь. Прислонилась к стене спиной — всего на секунду, чтобы перевести дух. Вокруг никого. Тишина. Только где-то далеко, внизу, едва слышно скрипнула половица — слуги? Или ветер? «Так. Стоп. Дыши». Она заставила себя выровнять дыхание. В голове крутился десяток мыслей одновременно, как шестерёнки в часах: «Он заметил прядь. Заметил. Это плохо или хорошо? Хорошо — значит, смотрит. Плохо — значит, видит слишком много. Надо быть аккуратнее». «Он рассказал про Мэйдзи. Не просто отмахнулся, а рассказал. Значит, ключик есть. Значит, можно пробовать дальше. Осторожно. Как по минному полю». Она поправила ту самую выбившуюся прядь — наконец-то — и усмехнулась сама себе. «И почему я сразу не поправила? Глупо. Ладно. Завтра новый день. Надо продумать, как вывести его на разговор про отца. Но не в лоб. Ни в коем случае не в лоб. Через что-то... через книги, может быть? Или через историю клана?» Изуми оттолкнулась от стены и пошла по коридору, считая шаги. Тридцать два до лестницы, потом налево, потом ещё сорок семь до её комнаты. Она считала, а в голове уже выстраивался новый план. Кабинет Рейдзи. А в кабинете Рейдзи сидел неподвижно. Дверь закрылась, и он позволил себе то, чего никогда не позволял при посторонних — откинуться на спинку кресла и закрыть глаза. Всего на минуту. Чтобы перестать чувствовать её запах в воздухе. Чем пахнут люди? — вдруг подумал он. — Она пахнет... чем-то тёплым. Хлебом? Молоком? Неважно. Просто — тепло. Потом открыл глаза, надел очки и уставился в бумаги. Иероглифы плясали, сливались в кашу, отказывались складываться в слова. — Чёрт. Он снял очки, потёр переносицу. Встал, подошёл к окну. Раздвинул штору. За окном была ночь. Та самая глубокая, предрассветная темень, когда мир замирает в ожидании, но солнце ещё не смеет показаться. Вампирское время. Его время. «Что в ней не так?» — мысль пришла сама, без приглашения. Он даже не сразу понял, что думает о ней. «Она не боится. Руки дрожат — да, но это тело. А в голосе... В голосе нет страха. Ни капли. Она смотрит (ну, почти смотрит) на меня и задаёт вопросы, которые никто не задаёт. Про правду. Про то, что было на самом деле. Почему? Зачем ей это?» Он смотрел в окно, но не видел сада. Перед глазами стояла она — прямая спина, эта чёртова полуулыбка, и прядь, которая выбилась, а она не поправила. Почему он вообще это заметил? «Потому что это непорядок, — ответил он себе жёстко. — Я замечаю любой непорядок. Это нормально». Но внутри что-то скребло. Нелогичное. Раздражающее. Он простоял у окна минут десять — может, пятнадцать. В особняке было тихо. Где-то далеко качнулась люстра, скрипнула половица под ногами слуги, но Рейдзи не реагировал. Он просто смотрел в темноту и позволял мыслям течь, даже не пытаясь их контролировать. А потом контроль вернулся. Резко, как щелчок. Он отошёл от окна, сел за стол и, не поворачиваясь к тени, что стояла в углу, коротко бросил: — Чай. Покрепче. Когда дверь закрылась, он снова надел очки и склонился над бумагами. Иероглифы больше не плясали. Они послушно ложились в строки, отчёты, расчёты. Но где-то на краю сознания, как заноза, осталось: «Изуми». Он не хотел об этом думать. Но уже думал.