Глава 7: «Тонкая грань»

***

Утро в «Несчастливой квартире» начиналось по-разному. Обычно это был хаос: будильники звенели с интервалом в пять минут, кто-то бежал в ванную первым, кто-то ворчал из-за очереди, кто-то искал второй носок и проклинал всё на свете. Но сегодня что-то неуловимо изменилось. На маленькой уютной кухне горел мягкий жёлтый свет. За окном только начинало сереть — осенний Сеул просыпался неохотно, кутаясь в туманную дымку. В квартире пахло кофе, электронным паром с ароматом маракуйи и сладкими персиковыми духами. Три запаха, три характера, три жизни сплелись в одном помещении, создавая странную, но уютную гармонию. Алёна сидела за столом, выпрямив спину, и пила чёрный кофе из большой керамической кружки. Перед ней лежали распечатанные бумаги — контракты, спецификации, заметки на полях, сделанные аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Она читала, иногда беззвучно шевеля губами, и её палец скользил по строкам, останавливаясь на особо сложных терминах. Кофе был горьким, без сахара, без молока — таким, каким она любила. Таким, каким привыкла. Евгения сидела напротив, откинувшись на спинку стула и поджав под себя одну ногу. В одной руке она держала электронную сигарету, изредка поднося её к губам и выпуская облака ароматного пара. В другой — жестяную банку энергетика с воткнутой трубочкой. Она потягивала напиток медленно, глядя куда-то в стену, и в её серо-голубых глазах читалась утренняя задумчивость. Красные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Она выглядела так, будто только что встала с постели и ещё не до конца решила, хочет ли она сегодня быть частью этого мира. Ёсоль сидела между ними, и от неё исходил тонкий, сладкий аромат персика. Она маленькой ложкой ела рисовую кашу с клубничным повидлом, и её глаза блуждали по кухне — то останавливались на Алёне, изучающей бумаги, то на Дженни, выпускающей облака пара, то на окне, за которым просыпался город. Она молчала, но в её молчании не было неловкости. Скорее — наблюдение. Художник всегда наблюдает, даже когда кажется, что просто смотрит по сторонам. Они почти не разговаривали. Только звуки: шелест бумаг, тихое шипение электронки, звон ложки о край тарелки, глотки кофе и энергетика. Но в этой тишине было что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Присутствие. Они были вместе. Не случайно столкнулись в коридоре, не перекрикивались из-за очереди в ванную, а сидели за одним столом. Каждая со своим ритуалом, со своим вкусом, со своим утром. Но за одним столом. Алёна первой допила кофе и аккуратно сложила бумаги в папку. Она поднялась, поправила блузку и направилась в коридор. Дженни сделала последнюю затяжку, убрала электронку в карман и, не вставая со стула, допила энергетик. Ёсоль торопливо доела кашу, облизала ложку и поставила тарелку в раковину. Они вышли в коридор почти одновременно. Маленький коридор, который ещё вчера был полем битвы за каждый сантиметр, сегодня выглядел иначе. Новая белая обувница стояла в углу, сияя чистотой. В ней ровными рядами разместилась обувь: три яруса, три хозяйки, три вкуса. Алёна наклонилась и достала свои бежевые лодочки на небольшом каблуке. Классика. Строгость. Элегантность. Она надела их, поправила ремешок и выпрямилась, проверяя, ровно ли сидит блузка. Евгения, не глядя, выудила из нижнего ящика чёрные конверсы на высокой подошве. Она сунула в них ноги, даже не развязывая шнурков, и притопнула, чтобы пятка встала на место. Удобство. Бунтарство. Свобода. Ёсоль аккуратно достала свои розовые кроссовки с белыми шнурками. Они были новыми, чистыми, и она завязывала их тщательно, бантиком, не торопясь. Нежность. Аккуратность. Мечтательность. Они обулись — каждая в своё, каждая по-своему — и вышли из квартиры. У подъезда их пути должны были разойтись. Университет искусств — направо. Офис SNC Group — налево. Но сегодня что-то задержало их на крыльце. — Хорошего дня, — сказала Алёна, поправляя сумку на плече. — Ага, — кивнула Дженни, вставляя наушники в уши. – И тебе! - пискнула уже вслед Ким. *** Евгения Щербакова Когда я вошла в зал, там уже были некоторые мои студенты. Высокие, стройные, статные девушки, переодетые в удобную одежду, стояли перед зеркалом и разминались. В зале пахло свежестью нового дня и чем-то сладким — кажется, одна из студенток успела перекусить шоколадным батончиком перед занятием. Я мысленно сделала заметку: напомнить им, что есть перед интенсивной нагрузкой — не лучшая идея. Заметив меня, студентки поздоровались и поклонились. Я неловко сделала то же самое — всё ещё не привыкла к этой ежедневной рутине. В Штатах отношения были проще: зашла, кивнула, начала занятие. А здесь — бесконечные поклоны, уважительные обращения, иерархия. Ничего, привыкну. Не в первый раз адаптироваться к новой культуре. Я подошла к своему музыкальному центру и начала подключать провода. Вчерашний инцидент с Минхо оставил следы: все бегунки на микшере были выкручены на максимум, и мне пришлось потратить несколько минут, чтобы настроить звук заново. Интересно, хоперам правда нужна такая громкая музыка, или это Ли сделал нарочно, чтобы насолить мне напоследок? Я тряхнула головой, отгоняя навязчивые мысли. Не сейчас. У меня занятие. — Сегодня мы начинаем учить первый номер для вашего отчётного концерта, — хлопнув в ладоши несколько раз, я начала занятие. — Всего номеров за этот курс будет четыре. Классика, эстрадный танец, контемпорари и смешанный стиль. Начнём с классики — это база, без которой невозможно ничего остальное. Девушки выстроились в линии перед зеркалом. Я видела их лица: у кого-то — предвкушение, у кого-то — страх, у кого-то — привычное безразличие. Ничего, к концу курса безразличных не останется. Я умею зажигать огонь в глазах. Это моя работа. — Исходная позиция: первая позиция ног, руки в подготовительном положении. Спина прямая, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. И раз, два, три... Занятие потекло своим чередом. Я ходила между рядами, поправляла руки, подсказывала, где довернуть стопу, где сильнее вытянуть носок. Классика — это дисциплина. Классика — это боль, преодоление и красота, рождающаяся из этой боли. Я знала это как никто другой. К концу пары девушки выдохлись, но в их глазах уже горел тот самый огонёк, который я искала. Они почувствовали вкус. Поняли, ради чего стоит терпеть. — На сегодня всё, — я выключила музыку. — В следующий раз повторим эту связку и добавим вращения. Не опаздывайте. Студентки поклонились и потянулись к выходу, обсуждая занятие. Я осталась в зале одна. Ноги гудели, в желудке было пусто — я снова забыла поесть перед парой. Утром был только энергетик. Организм требовал топлива, но до перерыва оставался ещё час, а в сумке, как назло, не завалялось даже батончика мюсли. Я села на скамейку у стены, вытянула ноги и закрыла глаза. Тишина. Только гул вентиляции и далёкие шаги в коридоре. Хорошо. Можно на минуту расслабиться, не держать лицо, не быть «Госпожой Оуэн». Дверь скрипнула. Я открыла глаза и увидела его. Ли Минхо стоял на пороге, засунув руки в карманы своих неизменных чёрных тренировочных штанов. Выражение лица — нейтральное, но в глазах что-то мелькнуло, когда он увидел, что я одна. — Твои студенты уже ушли, — сказал он. Не вопрос — констатация факта. — Как видишь, — я не стала вставать. Сил не было. — Что-то хотел? Колонку я тебе вернула, музыкальный центр настроила, осанку тебе вчера поправила. Что на этот раз? Он ничего не ответил. Вместо этого подошёл ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы я почувствовала исходящий от него запах: свежий, с нотками хвои и чего-то ещё, едва уловимого. Он вытащил руку из кармана и протянул мне что-то. Шоколадный батончик. В яркой зелёной обёртке. — Это... что? — я уставилась на шоколадку, потом на него. — Извинение, — сказал он, и слово далось ему с явным трудом. — За вчерашнее. Я медленно взяла батончик из его руки. Наши пальцы соприкоснулись — на долю секунды, — и я почувствовала, как по коже пробежал электрический разряд. Глупости. Это просто от голода. — Что-то новенькое, — я покрутила батончик в руках, рассматривая. — Не привыкай, — буркнул он, но уголки его губ дрогнули. — Просто... ты вчера помогла мне со спиной. И я подумал, что должен что-то сделать. В знак... ну, ты поняла. Я смотрела на него. Он стоял передо мной — прямой, напряжённый, но уже не такой колючий, как обычно. Его плечи, кстати, были расправлены лучше, чем вчера. Видимо, мой урок пошёл на пользу. — Ладно, — сказала я. — Извинение принято. Мир? — Мир, — он кивнул. Я развернула обёртку. Шоколадка выглядела аппетитно — молочный шоколад с какой-то начинкой. Желудок радостно заурчал, напоминая, что я не ела с утра. Не раздумывая, я откусила сразу половину. Вкус был... странный. Сладкий шоколад, а внутри — что-то хрустящее, с характерным ореховым привкусом. Я прожевала, проглотила, и тут что-то кольнуло в горле. Не больно — скорее, предупреждение. А потом я почувствовала, как начинают неметь губы. Я замерла. Провела языком по верхней губе — она уже начинала опухать, становилась чужой, непослушной. — С чем шоколадка? — спросила я, и мой голос прозвучал глухо, будто через вату. Минхо нахмурился, не понимая причины вопроса. — С арахисом. А что? Арахис. В голове зазвенело. Я почувствовала, как губы продолжают распухать — уже заметно, неестественно. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я вскочила на ноги, хватая сумку. — У меня аллергия, — выпалила я, уже направляясь к двери. — На арахис. Мне нужно выпить таблетку. Срочно. — Что? — Минхо шагнул за мной. — Какая аллергия? Ты куда? — В преподавательскую, — бросила я через плечо, не сбавляя шага. — У меня там аптечка. Он пошёл за мной. Я слышала его шаги за спиной — быстрые, тяжёлые. Коридор, поворот, ещё один коридор. Губы распухали всё сильнее, я чувствовала, как они становятся горячими и чужими, как будто не моими. Я влетела в преподавательскую, бросила сумку на стол и начала рыться в боковом кармане. Где эти чёртовы антигистаминные? Я точно клала их сюда, точно помню, что переложила из чемодана в сумку именно для таких случаев. Пальцы дрожали, перебирая мелочи: ключи, помада, влажные салфетки, упаковка пластырей... Вот! Я вытащила блистер с таблетками, выдавила одну и, не запивая, закинула в рот. Проглотила, чувствуя, как горький порошок царапает горло. Минхо стоял в дверях. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то среднее между растерянностью и раздражением. — Ты могла бы предупредить, — сказал он. — Что у тебя аллергия на арахис. Я резко обернулась. Губы всё ещё были чужими, опухшими, но злость уже начинала закипать в груди, перебивая даже страх. — Мы с тобой не настолько близки, — прошипела я. — Я не знал! — он развёл руками, и в его голосе прозвучали оборонительные нотки. — Откуда мне было знать? — Ты сейчас продолжаешь обвинять меня?! — я сделала шаг к нему, и он невольно отступил. — Как вчера без причины. — Я извинился за это! — Извинился? — я горько усмехнулась, чувствуя, как опухшие губы мешают говорить. — Ты принёс шоколадку, которая чуть не убила меня, и думаешь, что этого достаточно? — Я не знал про аллергию! — повторил он, и теперь в его голосе звучало уже не раздражение, а что-то похожее на отчаяние. — Если бы ты сказала, я бы купил другую. Я не хотел причинить тебе вред. Я просто... я пытался извиниться. По-нормальному. А получилось опять... Он осёкся и замолчал. Я смотрела на него — на этого высокого, самоуверенного, колючего парня, который стоял передо мной с потерянным видом и не знал, куда деть руки. Его плечи были напряжены, желваки играли на скулах, а в тёмных глазах плескалось что-то, чему я не могла дать названия. Я выдохнула. Таблетка начинала действовать — губы всё ещё были припухшими, но уже не такими горячими, и онемение понемногу отступало. — Ладно, — сказала я, усаживаясь на стул. — Ладно. Ты не знал. Всё нормально. Он молчал, глядя на меня. Потом медленно, неуверенно сделал шаг вперёд. — Тебе уже лучше? — Таблетка работает, — я кивнула. — Через полчаса совсем отпустит. Жить буду. — Может, вызвать врача? Или отвезти тебя в больницу? — Не нужно, — я покачала головой. — У меня такое уже бывало. Антигистаминные помогают. Главное, что я вовремя заметила. Он снова замолчал. Стоял посреди преподавательской, засунув руки в карманы, и смотрел на меня. В его взгляде было что-то новое — не враждебность, не насмешка, не безразличие. Что-то, чего я раньше не видела. — Я запомню, — сказал он наконец. — Про арахис. И в следующий раз спрошу. — В следующий раз? — я приподняла бровь. — Думаешь, будет следующий раз? Он пожал плечами, но в этом жесте не было равнодушия. Скорее — неловкость. — Мы коллеги. Работаем в одном здании. Делим зал. Думаю, пересечёмся ещё не раз. Я хмыкнула. Логично. Но что-то в его тоне, в том, как он смотрел на меня, говорило, что дело не только в коллегах и общем зале. — Ладно, Ли Минхо, — я поднялась, чувствуя, что силы постепенно возвращаются. — У меня через сорок минут следующая пара. Так что... спасибо за шоколадку. Наверное. — Я куплю другую, — сказал он быстро. — Без арахиса. С чем ты любишь? Я посмотрела на него. Стоит, ждёт ответа. Серьёзно. Без насмешки, без вызова. Просто хочет знать, какую шоколадку мне можно. — С фундуком, — сказала я. — Или с солёной карамелью. Но это не обязательно. — Я запомню, — повторил он. И вышел из преподавательской, прежде чем я успела что-то ответить. Я осталась одна. Приложила пальцы к губам — они всё ещё были чуть припухшими, но уже почти нормальными. Посмотрела на пустую обёртку от шоколадки, которая так и осталась лежать на столе. Зелёная, яркая, с надписью «Peanut Crunch». Вот же ж... Я усмехнулась, покачала головой и начала собираться к следующей паре. День определённо удался. Но где-то глубоко внутри, под слоями раздражения и остаточного страха, теплилось что-то ещё. Что-то, связанное с тем, как он смотрел на меня, когда понял, что натворил. И с тем, как он сказал: «Я запомню». Может быть, Ли Минхо не такой уж безнадёжный. А может, у меня просто аллергия на арахис ударила в голову. *** Ким Ёсоль Сегодня профессор Ли объявил парное задание в самом начале пары. Я сидела за своим мольбертом, раскладывая кисти по порядку — от тонких к толстым, как любила, — когда услышала его голос: — Сегодня работаем в парах. Тема — «Отражение». Один из вас будет рисовать портрет другого, но не просто портрет. Вы должны передать не только внешнее сходство, но и характер. То, что вы видите в этом человеке. То, что скрыто за внешностью. По аудитории пронёсся гул. Студенты начали переглядываться, искать партнёров. Я уже собиралась подойти к Минджи — мы часто работали вместе, и она была удобным партнёром: не болтала лишнего, не лезла с советами, просто сидела и позволяла себя рисовать. Но не успела я сделать и шага, как перед моим мольбертом выросла знакомая фигура. Хёнджин. — Можно с тобой? — спросил он, и его голос прозвучал почти неуверенно. Почти. Но я уже научилась различать оттенки его тона, и этот был ближе к просьбе, чем к требованию. Я посмотрела на него. Хван Хёнджин. Тот самый Хван Хёнджин, в которого я была тайно влюблена всю старшую школу. Тот самый, который сидел через две парты от меня на уроках рисования и никогда — ни разу — не смотрел в мою сторону. Тот самый, за чьей спиной я шла на выпускной, так и не решившись подойти и сказать хоть слово. А теперь он стоял передо мной и просил быть его партнёром. И, судя по его взгляду — совершенно обычному, без тени узнавания, — он понятия не имел, что мы учились в одной школе. Жизнь определённо любит странные повороты. — Хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Садись. Он кивнул и придвинул стул, устраиваясь напротив. Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах его геля для душа — что-то свежее, с нотками мяты и цитруса. И ещё — едва уловимый запах скипидара, который, кажется, въелся в кожу каждого студента художественного факультета. Когда-то в школе я могла только мечтать о том, чтобы оказаться так близко к нему. А теперь он сидел напротив, и я должна была рисовать его портрет. А он даже не помнил, кто я. — Кто кого рисует? — спросила я, беря в руки угольный карандаш. — Давай ты меня, — он пожал плечами. — У тебя лучше получается. Я хотела возразить — сказать, что у него тоже получается, просто нужно больше практики, — но промолчала. Потому что он был прав. У меня получалось лучше. И если мы хотели сдать хорошую работу, логичнее было, чтобы рисовала я. — Хорошо, — повторила я и начала набрасывать контур. Рука двигалась привычно, почти автоматически. Я рисовала его по памяти — потому что помнила каждую деталь. Потому что годами смотрела на него украдкой, боясь быть замеченной. Линия подбородка — чёткая, но не резкая. Изгиб скул — мягкий, но выразительный. Линия носа — прямая, с едва заметной горбинкой. Глаза — тёмные, глубокие, с длинными ресницами, которые он, кажется, сам не замечал. Странно. Я знала его лицо лучше, чем своё собственное. А он даже не помнил, что мы три года проучились в одном классе. — Слушай, — снова начал он, и его голос вывел меня из транса. — Мы же явно не успеем за одну пару. Я отвлеклась и взглянула ему в глаза, вопросительно поднимая брови. — Может, мы соберёмся у кого-то дома и займёмся как следует, — на секунду Хёнджин замолчал, — ну, рисунками. Я несколько раз моргнула, даже, наверное, открыла рот, но что сказать, не знала. Внутри всё сжалось, а в горле встал ком смущения. Он предлагал прийти ко мне домой. Хван Хёнджин — парень, в которого я была влюблена всю школу, парень, который даже не помнил меня, — хотел прийти ко мне домой. — А… — только и смогла протянуть я. — Можно, — я неуверенно пожала плечами. Он сразу же расплылся в тёплой улыбке, чуть расслабив плечи. — Слышал, что ты недалеко живёшь, может, к тебе? Я вздрогнула, а в голове будто колокол ударился. Снова язык завязался в узел, и я не знала, что ответить. — У меня соседки, — будто только что вспомнила, ответила я. — Думаю, ко мне нельзя. Он нахмурился и непонимающе посмотрел на меня. — У тебя же есть своя комната, — не вопрос, а утверждение. — Думаю, если мы будем отдельно, то никто никому мешать не будет. Я закусила губу. В его словах была логика. У меня действительно была своя комната — маленькая, но уютная, с огромным окном и мольбертом у стены. И если мы закроем дверь, то, наверное, действительно никому не помешаем. Но дело было не в этом. Дело было в Дженни, которая иногда курит свою электронку на балконе и ходит по квартире в наушниках, что-то напевая себе под нос. Дело было в Алёне, которая встаёт раньше всех и пьёт чёрный кофе в идеальной тишине, а потом исчезает в своей комнате или на работе. Дело было в нашей хрупкой, только-только наладившейся атмосфере, которую я боялась нарушить появлением постороннего. И ещё — дело было в том, что я боялась. Боялась, что он увидит мою комнату, мои рисунки, мою жизнь — и всё равно не вспомнит. Что я так и останусь для него просто «девушкой с конспектом». — Я спрошу у них, — сказала я наконец. — У соседок. Если они будут не против... тогда можно. — Спроси, — кивнул он, и его улыбка стала чуть шире. — А я пока подумаю, что надеть. Ну, чтобы позировать. Я невольно фыркнула, и напряжение немного отпустило. — У нас нет дресс-кода, — сказала я. — Но чистая одежда приветствуется. — Замётано, — он подмигнул, и моё сердце снова пропустило удар. Оставшуюся часть пары я рисовала молча, стараясь не думать о том, что только что согласилась привести Хван Хёнджина в наш дом. В нашу «Несчастливую квартиру». В наш маленький, хаотичный, но уже такой родной мир. Парня, в которого была влюблена всю школу. Парня, который даже не помнил меня. И, кажется, это должно было изменить всё. *** Вечером, когда я вернулась домой, Дженни и Алёна уже были на кухне. Дженни сидела, поджав под себя ногу, и потягивала энергетик из банки. Алёна пила свой неизменный чёрный кофе, глядя в окно. Никаких документов, никаких громких обсуждений — просто тихий вечер вдвоём. Я села за стол, налила себе бананового молока и набрала в грудь побольше воздуха. — Девочки, мне нужно кое-что спросить. Они одновременно повернулись ко мне. — Помните, я рассказывала про Хёнджина? — начала я, теребя край салфетки. — Парня с художественного факультета. — Того самого, который сначала нагрубил, а потом извинился? — уточнила Алёна. — Да. — Я сделала глубокий вдох. — Мы учились в одной школе. Три года. Я... я была в него влюблена. Всю старшую школу. А он меня даже не замечал. И, кажется, до сих пор не помнит. Дженни поставила банку на стол и внимательно посмотрела на меня. — Он не помнит, что вы учились вместе? — Нет, — я покачала головой. — Сегодня на паре он вёл себя так, будто мы только познакомились в университете. Спрашивал моё имя в первые дни. Путал. И ни разу не упомянул школу. — Вот же... — Дженни не договорила, но её взгляд стал жёстче. — И ты хочешь привести его сюда? — Он предложил работать над парным заданием у нас дома, — сказала я. — В моей комнате. Чтобы мне не таскать сумку через весь город. И я... я хочу согласиться. Но боюсь. — Чего? — спросила Алёна мягко. — Что он увидит мою комнату, мои рисунки, мою жизнь — и всё равно не вспомнит. Что я так и останусь для него просто удобной одногруппницей, у которой можно спросить конспект. Дженни фыркнула, но без насмешки. — Ёсоль, ты — талантливая художница. Твои рисунки — это не просто «конспекты». Если он этого не увидит, значит, он слепой. А если не вспомнит школу — значит, у него память как у рыбки. Это не твоя проблема. — Но я хочу, чтобы он вспомнил, — прошептала я. Алёна отставила чашку и посмотрела на меня своим спокойным, внимательным взглядом. — Может, он и не вспомнит. Может, для него школа — это просто размытое пятно, и он правда не помнит. Но это не значит, что он не может узнать тебя сейчас. По-новому. Увидеть не ту девочку из школы, а ту Ёсоль, которой ты стала. Я смотрела на неё и чувствовала, как в груди что-то медленно разжимается. Она была права. Может, и не вспомнит. Но это не значило, что всё потеряно. — Так вы не против? — спросила я. — Если он придёт? Дженни пожала плечами. — Это твой дом тоже. Если хочешь — приводи. Только предупреди заранее, чтобы я успела убрать свои носки из гостиной. — И я надену что-нибудь приличное, — добавила Алёна с лёгкой улыбкой. — Всё-таки первое впечатление — оно важно. Я выдохнула. Они согласились. Они даже не спорили. Просто сказали «да», потому что это было важно для меня. — Спасибо, — прошептала я. — Правда, спасибо. — Не за что, — Дженни подняла банку энергетика. — За то, чтобы парни иногда включали память. Или хотя бы зрение. — За это, — Алёна подняла чашку с кофе. — За это, — я подняла стакан с банановым молоком. И мы чокнулись — три разные девушки с тремя разными напитками, но с одним общим домом. Завтра Хван Хёнджин впервые переступит порог «Несчастливой квартиры». И, может быть, в этот раз он меня увидит.