Глава 8: «Дело о сломанном принтере и о большом скоплении людей»

***

Хван Алёна Рабочий день начался как обычно — с чёрного кофе, проверки почты и списка задач на сегодня. Я сидела за своим столом, когда в кабинет заглянул Чан. — Алёна, нужно распечатать презентационные материалы для завтрашней встречи, — он положил на стол флешку. — Цветная печать, двусторонняя, пять экземпляров. Справитесь? — Конечно, — я кивнула, забирая флешку. — Через полчаса будет готово. Он кивнул и вышел, а я направилась в кабинет с цветным принтером. Обычная задача. Рутинная. Я делала это сотни раз. Принтер стоял в углу небольшого помещения, заставленного стеллажами с бумагой и картриджами. Я вставила флешку, выбрала файл, нажала «Печать». Машина загудела, зашелестела, и первый лист начал выползать из лотка. А потом что-то пошло не так. Раздался странный хруст, принтер задрожал, и в следующую секунду из него выплеснулась струя ярко-синей краски. Прямо на меня. На мою белую рубашку. Я замерла, глядя на расползающееся по ткани синее пятно. Огромное. Уродливое. Прямо на груди. — Чёрт, — вырвалось у меня. Я отключила принтер, вытащила флешку и быстрым шагом направилась в туалет. Может, если сразу застирать, пятно отойдёт? В туалете я сняла рубашку, оставшись в тонком топе, и принялась застирывать ткань холодной водой. Синяя краска расползалась ещё больше, превращаясь из компактного пятна в размытое синее облако, занимавшее уже половину рубашки. Я тёрла и тёрла, но становилось только хуже. — Превосходно, — пробормотала я, глядя на своё отражение в зеркале. В топе я выглядела… непрофессионально. Особенно учитывая, что через час у меня встреча с европейскими партнёрами. Идти в таком виде было нельзя. Возвращаться домой — слишком долго, да и ключи у меня только от квартиры, а не от комнаты соседок, где могла бы заваляться запасная рубашка. Я достала телефон и набрала Ёсоль. — Алло? — её голос звучал приглушённо, видимо, она была на паре. — Ёсоль, у меня катастрофа. Принтер взорвался синей краской прямо на мою белую рубашку. Ты можешь принести мне другую из дома? Любую, какая есть. — Алён, я на паре, — в её голосе прозвучало искреннее сожаление. — У нас профессор Ли, он не выпускает до конца занятия. Может, Дженни? — Сейчас попробую. Я набрала Дженни. Гудки шли долго, потом она ответила — запыхавшаяся, явно только что от репетиции. — Алён, привет. Что случилось? — Дженни, ты можешь привезти мне рубашку из дома? Моя безнадёжно испорчена краской, а у меня встреча через час. — Чёрт, Алён, я бы с радостью, но у меня через пятнадцать минут группа, и я не успею дойти до дома и обратно. Прости. Я закрыла глаза. Отлично. Просто отлично. — Ладно, что-нибудь придумаю. Я повесила трубку и уставилась на мокрую, испорченную рубашку, которая сиротливо висела на краю раковины. Что делать? Позвонить Ча ну и сказать, что презентационные материалы будут готовы позже? Но встреча через час, а я стою в туалете в топе, как… В дверь постучали. — Алёна? Вы здесь? Голос Чана. Я замерла. — Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что-то случилось? — Я хотел спросить то же самое. Вы ушли полчаса назад, и я забеспокоился. Принтер сломан, краска везде. С вами всё в порядке? Я вздохнула. Скрывать было глупо. — Со мной всё в порядке, но моя рубашка — нет. Принтер выплеснул на меня краску. Я пыталась застирать, но стало только хуже. Пауза. — Вам нужна помощь? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Только участие. — Я… — я замялась. — Я не знаю, что делать. У меня встреча через час, а рубашка испорчена. Соседки не могут привезти другую, домой идти я в таком виде не могу… — Я могу съездить в магазин, — перебил он. — Тут недалеко есть торговый центр. Какой у вас размер? Я уставилась на дверь, за которой стоял Чан. — Вы… серьёзно? — Вполне. Это займёт минут двадцать. Какой размер? Я назвала. Он сказал «ждите» и ушёл. Я слышала, как стихают его шаги в коридоре. Я осталась стоять в туалете, прижимая к груди мокрую испорченную рубашку, и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Он поехал покупать мне рубашку. Мой куратор. Человек, с которым мы общались в основном о работе, о переводах, о сроках и спецификациях. Он просто взял и поехал в магазин, потому что мне нужна была помощь. Через двадцать минут в дверь снова постучали. — Алёна, я принёс. Я приоткрыла дверь и увидела его руку с бумажным пакетом. Забрала, закрылась и развернула покупку. Белая блузка. Простая, строгая, элегантная. Почти как моя испорченная, но из более дорогой ткани. И размер — идеально. Я переоделась, вышла из туалета и увидела Чана, который ждал у стены, засунув руки в карманы. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, что я не смогла расшифровать. — Спасибо, — сказала я. — Правда, спасибо. Я не знаю, что бы делала. — Не за что, — он пожал плечами. — Коллеги должны помогать друг другу. — Сколько я вам должна за рубашку? — Нисколько. — Но… — Алёна, — он посмотрел на меня серьёзно. — Это подарок. Не нужно возвращать деньги. Я замолчала. Подарок. Он купил мне рубашку в подарок. Это было… неожиданно. И очень приятно. — Тогда… — я замялась, подбирая слова. — Позвольте мне вас отблагодарить. Ужин. У меня дома. Сегодня вечером. Он приподнял бровь. — Ужин? — Да. На ресторан у меня сейчас нет денег — аренда и коммунальные услуги приближаются, сами понимаете. Но дома я могу приготовить что-нибудь. Ничего особенного, но от души. Чан смотрел на меня несколько секунд, потом улыбнулся — тепло, открыто. — С удовольствием. Во сколько? — В семь? — Договорились. Запишите адрес. Я продиктовала адрес, и он кивнул, сохраняя в телефоне. — Тогда до вечера, Алёна. — До вечера, Чан. Он ушёл, а я осталась стоять в коридоре, прижимая к груди пакет с испорченной рубашкой. Я пригласила его на ужин. К себе домой. В «Несчастливую квартиру». И только через полчаса, сидя на встрече с европейскими партнёрами в новой белой блузке, я вдруг вспомнила. Сегодня же должен прийти Хёнджин. К Ёсоль. В нашу квартиру. Два парня. Одновременно. В нашей маленькой гостиной. Я мысленно застонала. *** Вечером я стояла на кухне, помешивая соус для токпокки, когда в дверь позвонили. Я вытерла руки, поправила домашнюю футболку (переоделась после работы, потому что новая блузка была слишком хороша для готовки) и пошла открывать. На пороге стоял Чан. С букетом цветов. — Это вам, — сказал он, протягивая мне небольшие белые хризантемы. — Хозяйке дома. Я почувствовала, как щёки начинают теплеть. — Спасибо. Проходите. Он снял обувь, аккуратно поставил её в нашу белую обувницу и прошёл в гостиную. Я как раз ставила цветы в вазу, когда в дверь позвонили снова. Я замерла. Чан посмотрел на меня вопросительно. — Это, наверное, к Ёсоль, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Она пригласила одногруппника. Они работают над проектом. Я открыла дверь. На пороге стоял Хёнджин — высокий, красивый, в светлом свитере, с папкой для рисунков под мышкой. — Здравствуйте, — он поклонился. — Я к Ёсоль. Мы договаривались. — Да, конечно, проходите, — я посторонилась, пропуская его. Он вошёл, снял обувь и замер, увидев Чана, который стоял в гостиной с чашкой чая в руках. Чан посмотрел на Хёнджина. Хёнджин посмотрел на Чана. В этот момент из своей комнаты вышла Дженни. Она остановилась, оглядела гостиную, где теперь находились двое незнакомых парней, и её лицо медленно вытянулось. — Да вы издеваетесь, — сказала она так выразительно. Она развернулась, зашла обратно в свою комнату и с треском закрыла дверь. — Эм… — Хёнджин растерянно переводил взгляд с меня на Чана и обратно. — Я что-то не вовремя? — Всё в порядке, — я постаралась улыбнуться. — Ёсоль в своей комнате. Проходите. Он кивнул и быстро скрылся за дверью Ёсоль. Я выдохнула и повернулась к Чану. — Простите. Я забыла, что сегодня ещё и он придёт. — Ничего страшного, — Чан усмехнулся. — Зато вечер будет насыщенным. Я вернулась на кухню, чтобы закончить с ужином, а Чан остался в гостиной, рассматривая наши немногочисленные, но уютные детали интерьера. *** В комнате Дженни было тихо, но я слышала обрывки разговора — она говорила по телефону. С мамой. Я узнала этот тон — смесь любви, раздражения и усталости. Я услышала совсем случайно, когда закончила с ужином и решила пойти переодеться из домашнего. — Мам, я же говорила, не сейчас, — доносилось из-за двери. — Нет, я не собираюсь замуж. У меня карьера. Да, я знаю, что тебе хочется внуков, но… Мам, у тебя сахар, не волнуйся. Пожалуйста. Я приеду на выходных, поговорим. Нет, я не ищу мужа. Я ищу себя. Да. Всё, целую. Береги себя. Дверь приоткрылась, и Дженни выглянула в коридор. Увидев меня, она закатила глаза и вышла. — Прости, — сказала я тихо. — Я забыла про Хёнджина. — Да ладно, — она махнула рукой. — Просто неожиданно. Два парня в нашей берлоге. Как в плохом ситкоме. — Мама? — спросила я осторожно. Дженни кивнула, и её лицо стало серьёзнее. — У неё диабет. Постоянно волнуется. И хочет, чтобы я вышла замуж и остепенилась. А я… я не готова. У меня контракт, работа, планы. Какой муж? — Ты не обязана оправдываться, — сказала я. — Это твоя жизнь. — Знаю, — она вздохнула. — Но ей не объяснишь. Ладно, пойду помогу тебе с ужином. Раз уж у нас тут аншлаг. — Я шла переодеться, — пожав плечами добавила я, — там уже всё готово. Красноволосая молча улыбнулась. Очень тепло по-доброму. Я почти никогда не видела её такой, она обычно саркастическая, грубая, а сейчас очень даже милая. *** Дженни сразу поняла, что не стоит нам мешать своим присутствием, поэтому наложила себе еды и ушла есть в свою комнату. Мне это конечно не нравилось, крошки, тараканы, но возражать я не стала. — А Ёсоль и Хёнджин не голодные? — заботливо, как старший брат, спросил Чан. — Не знаю, — я робко пожала плечами, которые почему-то дрожали, от некого волнения, — если захотят — попросят. Мы сидели за маленьким кухонным столом. Я поставила перед Чаном тарелку с токпокки — острые рисовые палочки в густом соусе, — кимпаб, нарезанный аккуратными кружочками, и пиалу с кимчи. Ничего особенного, обычная домашняя еда. Но Чан смотрел на стол так, будто перед ним произведение искусства. — Выглядит потрясающе, — сказал он, беря палочки. — Давно не ел домашней еды. — Вы не готовите дома? — спросила я, садясь напротив. — Редко, — он пожал плечами. — Работа отнимает много времени. Обычно заказываю доставку или перекусываю в офисе. А вы, я вижу, хорошо управляетесь на кухне. — Мама научила, — я чуть улыбнулась. — Она говорила, что женщина должна уметь готовить, даже если строит карьеру. На всякий случай. Чан усмехнулся и отправил в рот кусочек токпокки. Прожевал, и его брови поползли вверх. — Очень вкусно. Остро, но в меру. И соус… вы сами его делали? — Да, — я почувствовала, как щёки теплеют от похвалы. — Там кочхуджан, соевый соус, чеснок, немного сахара и кунжутное масло. Мамин рецепт. — Вашей маме нужно открывать ресторан, — сказал он серьёзно и взял ещё кусочек. Мы ели молча, но это молчание не было неловким. Скорее — уютным. Таким, какое бывает между людьми, которым комфортно друг с другом даже без слов. — Можно вопрос? — спросил Чан, откладывая палочки. — Конечно. — Почему вы выбрали лингвистику? Я читал ваше резюме, но там только факты. Московский университет, два профиля, стажировка. А мне интересно… почему именно это? Я задумалась, помешивая палочками остатки соуса в тарелке. — В детстве я любила словари, — призналась я. — Странно, да? Другие дети читали сказки, а я — словари. Меня завораживало, что одни и те же вещи на разных языках звучат по-разному, но смысл остаётся. Как будто… как будто мир можно увидеть с разных сторон, и каждая сторона — настоящая. Чан слушал внимательно, не перебивая. Его глаза за очками смотрели на меня с интересом — невежливым, а искренним. — А потом, в старшей школе, я попала на лекцию переводчика, который работал на международных переговорах, — продолжила я. — Он рассказывал, как одна неправильно переведённая фраза чуть не сорвала контракт на миллионы долларов. И как он, найдя точное слово, спас сделку. Тогда я поняла: перевод — это не просто слова. Это мост. И я хочу строить эти мосты. — Красиво, — сказал Чан. — Очень красиво. — А вы? — спросила я, чувствуя, что пришла моя очередь. — Почему вы переехали в Корею? Вы говорили, что из Австралии. Что вас привело сюда? Он откинулся на спинку стула и задумался. — Изначально — работа. Мне предложили позицию в SNC Group, и я подумал: почему бы и нет? Молодой, амбициозный, хотелось попробовать что-то новое. Но потом… — он замолчал, подбирая слова. — Потом я понял, что Корея — это часть меня. Мои родители — корейцы, но я родился и вырос в Сиднее. Я всегда чувствовал себя… между мирами. Не совсем австралиец, не совсем кореец. А здесь, в Сеуле, я впервые почувствовал, что могу быть и тем, и другим. Что это не противоречие, а… особенность. Я смотрела на него и понимала. Понимала это чувство «между мирами» лучше, чем кто-либо. Сама я была кореянкой только внешне, а внутри — русская. Два языка, две культуры, две души, которые пытались ужиться в одном теле. — Я понимаю, — сказала я тихо. — Это… непросто. — Но возможно, — он улыбнулся. — Особенно когда встречаешь людей, которые тоже живут между мирами. Наши взгляды встретились. В его глазах было что-то, от чего моё сердце забилось быстрее. Не просто симпатия — что-то глубже. Узнавание. Как будто мы говорили на одном языке, которого больше никто не понимал. — Расскажите про Австралию, — попросила я, чтобы разбить это странное, слишком интенсивное молчание. — Какая она? И он начал рассказывать. Про океан — бескрайний, синий, пахнущий солью и свободой. Про звёзды, которые в Южном полушарии совсем другие — ярче, ближе, будто можно протянуть руку и дотронуться. Про родителей, которые до сих пор говорят с акцентом, хотя живут в Австралии больше тридцати лет. Я слушала и забывала о времени. О том, что за стеной Ёсоль рисует портрет Хёнджина. О том, что Дженни, наверное, снова курит на балконе. О том, что завтра рано вставать на работу. Был только этот момент. Тёплый свет кухни. Остывший чай в чашках. И человек напротив, который смотрел на меня так, будто я была единственной в мире. — Спасибо за ужин, Алёна, — сказал Чан, когда стрелка часов перевалила за десять. — Это был лучший вечер за долгое время. — Мне тоже было очень хорошо, — ответила я, и это была правда. Он поднялся, и я проводила его до двери. В коридоре он обернулся. — Я бы хотел повторить. Не как благодарность за что-то. Просто… поужинать вместе. Может, на следующей неделе? Моё сердце пропустило удар. — Я… да. Хорошо. На следующей неделе. Он улыбнулся — тепло, открыто — и вышел. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как губы сами расползаются в улыбке. Вечер определённо удался. *** Ким Ёсоль Я сидела за мольбертом в своей комнате и рисовала. Хёнджин должен был позировать — сидеть спокойно, не двигаться, позволять мне работать. Но вместо этого он постоянно вертелся. — Ого, это ты рисовала? — он вскочил со стула и подошёл к стене, где висели мои старые работы. — Вот это да. А это что, акварель? — Хёнджин, — я вздохнула, откладывая карандаш. — Ты должен позировать. Я не могу рисовать, если ты двигаешься. — Да-да, сейчас, — он махнул рукой, но продолжал разглядывать мои рисунки. — Слушай, а это ведь наша школа? Я замерла. Он стоял перед небольшим наброском — я нарисовала его год назад, по памяти. Школьный коридор, высокие окна, и силуэт парня, стоящего у подоконника. Его силуэт. — Да, — сказала я тихо. — Это школа. Хёнджин повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то новое. Узнавание. — Подожди, — он нахмурился, будто пытаясь что-то вспомнить. — Мы же… мы учились в одной школе? Старшая школа искусств? Ты… ты сидела у окна в классе рисования? Моё сердце забилось быстрее. Он вспомнил. Он действительно вспомнил. — Да, — сказала я, чувствуя, как голос дрожит. — Три года. — Точно! — он хлопнул себя по лбу. — Ким Ёсоль! Та самая, которая вечно рисовала в альбоме и никогда не смотрела на учителя. Я ещё думал: «Вот странная девчонка, всё время что-то чиркает». Я не знала, что ответить. Он вспомнил. Вспомнил меня. Но «странная девчонка» — это было… не совсем то, что я ожидала. — И знаешь, что ещё я помню? — он усмехнулся, и в его усмешке было что-то, от чего у меня похолодело внутри. — Ты же была в меня влюблена, да? Я замерла. Кровь отлила от лица. — Что? — Ну, в школе, — он пожал плечами, будто это было самой обычной вещью в мире. — Ты постоянно смотрела на меня на переменах. Краснела, когда я проходил мимо. Мои друзья даже шутили: «Хёнджин, твоя личная фанатка опять тебя караулит». Это было… забавно. Он сказал это так легко. Так небрежно. Как будто мои чувства — мои настоящие, глубокие, мучительные чувства, которые я носила в себе годами, — были просто поводом для шуток. — Забавно? — мой голос прозвучал глухо. — Ну да, — он снова пожал плечами, не замечая, как меняется моё лицо. — Маленькая тихая девочка, влюблённая в популярного парня. Классика. Хотя, знаешь, я тогда думал: «Может, пригласить её куда-нибудь?» Но ты была такая… незаметная. В прямом смысле. Как серая мышка. Я даже имени твоего не помнил до недавнего времени. Что-то внутри меня сломалось. Серая мышка. Незаметная. Личная фанатка. Он даже имени моего не помнил. Я смотрела на него — на этого красивого, самоуверенного парня, который стоял посреди моей комнаты и небрежно уничтожал всё, что я чувствовала годами, — и не могла вымолвить ни слова. — Эй, ты чего? — он наконец заметил моё лицо. — Я что-то не то сказал? — Уходи, — сказала я, и голос прозвучал хрипло. — Что? — Уходи, Хёнджин. Пожалуйста. Просто уходи. Он нахмурился, явно не понимая, что произошло. — Ёсоль, я не хотел… — УХОДИ! — я почти крикнула, и парень вздрогнул. Он постоял ещё секунду, глядя на меня с растерянным видом, потом пожал плечами, взял свою сумку и вышел из комнаты. Я слышала, как хлопнула входная дверь. А потом наступила тишина. Я сидела на стуле перед мольбертом и смотрела на неоконченный портрет. Его портрет. Я рисовала его красивым. Потому что видела его красивым. А он… он видел во мне серую мышку. Личную фанатку. Забавный эпизод из школьной жизни. Слёзы потекли по щекам — горячие, злые, горькие. Я не вытирала их. Просто сидела и плакала, глядя на портрет человека, который только что растоптал мои чувства, даже не заметив этого. В дверь тихо постучали. — Ёсоль? — голос Алёны. — Можно войти? Я не ответила. Дверь приоткрылась, и Алёна заглянула внутрь. Увидела моё лицо, портрет на мольберте, пустой стул, где только что сидел Хёнджин. — Он ушёл, — сказала я глухо. — Я его выгнала. Алёна ничего не спросила. Просто подошла, села рядом и обняла меня. Я уткнулась ей в плечо и разрыдалась. — Он назвал меня серой мышкой, — всхлипывала я. — Сказал, что я была его личной фанаткой. Что это было забавно. Что он даже имени моего не помнил. Алёна гладила меня по спине и молчала. Иногда молчание — лучшая поддержка. Потом пришла Дженни. Она остановилась в дверях, увидела меня, заплаканную, в объятиях Алёны, и её лицо стало жёстким. — Он тебя обидел? — спросила она тихо, и в её голосе была сталь. — Всё нормально, — прошептала я. — Я сама виновата. Надо было давно забыть эту школьную влюблённость. А я… я всё ещё… — Ты не виновата, — перебила Дженни, садясь рядом. — Виноват он. Потому что не увидел. Потому что не понял. Потому что дурак. Я ничего не ответила. Просто сидела между ними — между Алёной, которая держала меня за руку, и Дженни, которая смотрела на меня с яростной защитой во взгляде. — Знаешь что, — сказала Дженни. — Ты нарисуешь этот портрет. Для себя. Не для него. И он будет лучшим, что ты когда-либо создавала. Потому что ты — талантливая, красивая, и никакая не серая мышка. А он… он просто слепой. — И завтра ты пойдёшь на пары с гордо поднятой головой, — добавила Алёна. — Как будто ничего не было. Потому что его мнение не должно определять твою ценность. Я слушала их и чувствовала, как слёзы постепенно высыхают. Они были правы. Он не должен определять мою ценность. Я сама её определяю. — Спасибо, — прошептала я. — У меня самые лучшие соседки в мире. — Знаем, — хмыкнула Дженни. — А теперь давай пить чай. У меня есть шоколадка с миндалём. Без арахиса, Алёна, не смотри так. Я слабо улыбнулась. Вечер был испорчен. Моя школьная любовь оказалась жестокой шуткой. Но у меня были они. Алёна и Дженни. Мои соседки. Мои подруги. И это было важнее.