Глава 22: «Отчётный концерт»

Евгения Щербакова Декабрь в Сеуле выдался холодным и снежным. Но в большом концертном зале Национального университета искусств было жарко — и от софитов, и от напряжения, и от толпы зрителей, заполнившей все места. Я стояла за кулисами, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене, и слушала, как в зале постепенно стихает гул голосов. Отчётный концерт. Тот самый, к которому мы готовились три месяца. Тот самый, на котором присутствовали спонсоры, представители телевидения и потенциальные абитуриенты. Тот самый, ради которого я не спала ночами, ставила номера, орала на студенток и пила энергетики литрами. Я пригласила всех. Алёна Хван обещала прийти после работы — сказала, что ни за что не пропустит мой номер. Феликс Ли, которого я позвала скорее по привычке, чем ожидая согласия, неожиданно ответил: «Конечно, приду. Хочу посмотреть, как ты танцуешь». А Ким Ёсоль, разумеется, была здесь по умолчанию — её группа готовила выставку в фойе, и сама девушка с утра носилась с планшетами и мольбертами, поправляя экспозицию. Кстати, о выставке. Я заглянула в фойе перед началом концерта, и честно скажу — это было впечатляюще. Студенты художественного факультета, в том числе Ёсоль и её вечный спутник Хван Хёнджин, развесили свои работы вдоль стен и на специальных стойках. Живопись, графика, цифровые иллюстрации — всё было объединено темой «Движение». Танцовщики, застывшие в прыжке. Музыканты, склонившиеся над инструментами. Актеры в драматических позах. И везде — жизнь, энергия, эмоция. Я остановилась у одной работы — большого холста с изображением балерины в арабеске. Линии были такими чистыми, а светотень такой глубокой, что казалось, фигура сейчас оживёт и сойдёт с полотна. Подпись гласила: «Ким Ёсоль». Я улыбнулась. Девочка росла. Очень быстро росла. Рядом с её работой висел портрет — мужской, в пол-оборота, с тёмными глазами и родинкой под левым веком. Я не сразу узнала в нём Хёнджина, но, присмотревшись, поняла: это он. Только не такой, каким я его видела в коридорах — самоуверенный, громкий, вечно с папкой под мышкой. А другой — уязвимый, задумчивый, настоящий. Таким его видела только она. — Нравится? — раздался голос за спиной. Я обернулась. Ким стояла рядом, в своём неизменном бежевом джемпере с оленями, и смотрела на портрет с каким-то странным, тёплым выражением. — Очень, — честно сказала я. — Ты его таким видишь? — Таким он и есть, — тихо ответила девушка. — Просто не всем показывает. Я хотела что-то добавить, но в этот момент к нам подошёл сам объект искусства. Хван Хёнджин, в светлом свитере и с неизменной чёлкой, падающей на глаза, встал рядом с Ёсоль и легонько коснулся её локтя. — Там твоя работа отклеилась с краю, — сказал он. — Я поправил. — Спасибо, — она улыбнулась ему — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё теплело, хотя я вообще-то циничная стерва. — Я отойду, — сказала я, пятясь. — Удачи вам с выставкой. Они кивнули и снова склонились над какими-то планшетами. Я пошла дальше, разглядывая работы и попутно высматривая знакомые лица. Где-то здесь должна была быть Алёна. Она обещала прийти с Чаном — тем самым куратором, который теперь, кажется, стал кем-то большим. И Феликс. Интересно, придёт ли он после всего, что случилось? Или передумает в последний момент? Я не успела додумать эту мысль, потому что в фойе начали собираться зрители. Пора было идти за кулисы. Концерт вот-вот начнётся. *** Я стояла за кулисами и дрожала. Не от холода — в зале было жарко, натоплено так, что грим грозил потечь, — а от нервов. Через пятнадцать минут начнётся отчётный концерт, к которому мы готовились два месяца. Три чёртовых месяца репетиций, ссор, примирений, падений и… того, что случилось в моей комнате. Я тряхнула головой, отгоняя мысли о Минхо. Не сейчас. Сначала — концерт. В зрительном зале я видела знакомые лица. Алёна — строгая, элегантная, в тёмно-синем платье, которое мы вместе выбирали. Рядом с ней — Чан, в безупречном костюме, что-то шепчущий ей на ухо. Она улыбалась. Чуть дальше, через два ряда, сидел Феликс. Один. Я специально посадила их подальше друг от друга — не хватало ещё драм в зрительном зале. Он поймал мой взгляд, улыбнулся и показал большой палец. Я кивнула в ответ. Ёсоль и Хёнджин сидели вместе. Он держал её за руку — я заметила это краем глаза, — и она не отнимала. Прогресс. — Оуэн! — голос ректора Пака вырвал меня из размышлений. — Ваш выход через два номера. Готовы? — Всегда готова, — ответила я, хотя внутри всё сжималось. Первыми выступали мои студентки. Я ставила им два номера, и оба — полная противоположность друг другу. Первый номер — модерн под церковное пение. Девочки вышли в длинных белых платьях, босые, с распущенными волосами. Свет был приглушённый, почти храмовый, льющийся сверху, как божественное благословение. Музыка — григорианский хорал, смешанный с современными битами, — создавала ощущение чего-то священного и одновременно земного. Они двигались как единый организм: плавные подъёмы рук, глубокие поклоны, поддержки, в которых одна девушка взлетала над остальными, будто душа, покидающая тело. В зале стояла мёртвая тишина. Я видела, как Алёна прижала руку к груди, как Чан снял очки и протёр их, как Феликс замер с открытым ртом. Когда номер закончился, тишина висела ещё несколько секунд, а потом взорвалась аплодисментами. Второй номер был другим. Контемпорари с элементами хоррора. Девочки вышли в рваных серых одеждах, с тёмным гримом, создающим иллюзию пустых глазниц. Музыка — скрежет, шёпот, детский смех, переходящий в плач. Они двигались дёргано, ломано, как сломанные куклы, которых дёргает за нитки невидимый кукловод. В один момент одна из студенток «сломалась» — упала на пол, и остальные начали «собирать» её, приставляя невидимые части тела, но собирали неправильно, создавая уродливую, пугающую картину. В зале кто-то ахнул. Ёсоль вцепилась в руку Хёнджина. Когда свет погас, оставив только один луч на «собранной» кукле, которая вдруг повернула голову к залу и улыбнулась жуткой, неестественной улыбкой, по рядам пробежал холодок. Аплодисменты были оглушительными. Я выдохнула. Мои девочки справились. Дальше выступали другие группы. Актёры Сынмина показали этюд — смешной, трогательный, про студентов, которые готовятся к экзаменам и сходят с ума от стресса. Зал смеялся, хлопал, кто-то даже кричал «Браво!». Студенты факультета режиссуры представили короткометражку — чёрно-белую, стильную, про одиночество в большом городе. Группа Юн Мисо по сценическому движению показала номер, похожий на живой механизм: студенты двигались как шестерёнки в часах, создавая иллюзию работающей машины. Технично, выверенно, но… холодно. Без души. Впрочем, зал принимал хорошо. В антракте я выскользнула в фойе. Хотелось найти Минхо и сказать… что? Что его группы выступили потрясающе? Что его номер со студентами — дерзкий, мощный — сорвал овации? Что я видела, как он работал с ними, и это было… великолепно? Я увидела его у стола с напитками. Ли стоял, облокотившись о стену, и улыбался. А рядом с ним, поправляя волосы и смеясь, стояла Юн Мисо. Она что-то говорила ему, касалась его рукава, наклонялась ближе, чем позволяли приличия. И он… он улыбался в ответ. Не отшивал. Не отходил. Внутри что-то сжалось. Я развернулась и пошла прочь. — Госпожа Оуэн! — меня перехватил парень с бейджем «Пресс-служба». — Можно вас на короткое интервью? Для университетского канала. Буквально три минуты. — Да, конечно, — я натянула улыбку и пошла за ним, стараясь не оглядываться. Второе отделение началось с номеров преподавателей. Сынмин вышел один. Без декораций, без спецэффектов. Просто стул, тусклый свет и монолог. Он играл отца, который потерял дочь и не может смириться. Пять минут. Всего пять минут, но к концу в зале плакали даже суровые профессора. Я видела, как Алёна вытирала глаза, как Чан сжимал её руку, как Феликс, сидевший через ряд, смотрел в пол и часто моргал. Юн Мисо вышла с сольным номером. Сценическое движение, объяснила она перед выступлением, — это не танец, а способ рассказать историю телом. Её история была про птицу в клетке. Она двигалась — нет, жила — в воображаемой клетке, билась о прутья, падала, поднималась, снова билась. Технически безупречно. Эмоционально… никак. Я смотрела и чувствовала только холод. Красиво. Но холодно. Зал, впрочем, аплодировал стоя. Потом был Минхо. Он вышел один. Чёрные штаны, чёрная майка, босые ноги. Никаких декораций. Только музыка — тяжёлый, пульсирующий бит, от которого вибрировал пол. И он начал танцевать. Это был дерзкий, наглый, сексуальный номер. Каждое движение — вызов, каждая волна телом — обещание. Зал стонал. В прямом смысле. Я слышала, как студентки в задних рядах визжали, как кто-то выкрикивал его имя. Он был великолепен. И он это знал. Когда номер закончился, он замер в последней позе — на коленях, голова запрокинута, руки раскинуты. И посмотрел прямо в зал. Прямо на меня. Я сидела в первом ряду, и его взгляд прожигал насквозь. Аплодисменты были оглушительными. Потом была я. Мой номер был странным. Я вышла в бесформенном чёрном балахоне, с распущенными волосами, босая. Музыка — какофония звуков: шум дождя, скрип качелей, обрывки фраз на разных языках, детский смех, плач, снова дождь. Я двигалась как человек, который потерял себя и пытается собрать по кусочкам. Резкие смены ритма, падения, подъёмы, замирания. В один момент я застыла, глядя в зал, и по моим щекам текли настоящие слёзы. Я не планировала. Они сами. Когда музыка стихла, я стояла, опустив голову, и не могла пошевелиться. Тишина. Долгая, мучительная тишина. А потом — взрыв. Зал аплодировал стоя. Я видела, как Алёна плачет, как Ёсоль прижимает руки к груди, как Хёнджин хлопает, не жалея ладоней, как Феликс кричит «Браво!». Чан аплодировал, улыбаясь. Даже Юн Мисо, сидевшая с каменным лицом, несколько раз свела ладони. Я поклонилась и ушла за кулисы. Меня трясло. А потом был дуэт. Мы вышли вместе. Я — в чёрном платье, облегающем каждую линию тела, с глубоким вырезом на спине. Он — в чёрных брюках и расстёгнутой белой рубашке. Никаких украшений. Только мы. Музыка началась — медленная, тягучая, с глубокими басами и чувственным женским вокалом. И мы начали двигаться. Это был откровенный, на грани фола танец. Его руки на моей талии, мои бёдра, моя спина. Мои руки на его плечах, его груди, его шее. Поддержки, в которых Ли поднимал меня, а я обвивала его ногами. Волны телом, от которых по залу прокатывался крик. Взгляды — голодные, жадные, пожирающие. В какой-то момент я перестала понимать, где заканчивается номер и начинается реальность. Его руки горели на моей коже, дыхание обжигало шею, глаза смотрели на меня так, будто в зале не было трёхсот человек. Финальная поза. Он держит меня на весу, мои ноги обвивают его торс, мои руки — на его плечах. Наши лица в сантиметрах друг от друга. Музыка затихает. И он целует меня. По-настоящему. Не по сценарию. Я чувствую его губы — горячие, требовательные, жадные. Слышу, как ахает зал. Слышу оглушительные аплодисменты. Но мне всё равно. Мы отрываемся друг от друга. Смотрим в глаза. И я вижу в его глазах то, что боялась увидеть. То, что чувствую сама. Поклон. Ещё поклон. Цветы. Крики «Браво!». Вспышки камер. Мы уходим за кулисы. Он держит меня за руку. Молчит. Я тоже молчу. — Дженни, — выдыхает он, — Я… — Не сейчас, — я увидела как ко мне бежит студентка. — Ваш телефон, — она вручает мне устройство, — уже 5 раз звонили. Я поблагодарила её и посмотрела на экран. Мама… Минхо всё это время стоял рядом и ждал. Чего? Не знаю. Теперь я уже ничего не знаю. — Извини, — я слегка коснулась его плеча, — нужно поговорить с мамой. — Ладно, — ответил он будто обижено, расстроенно. Я не сбегала. Правда, не сбегала. Просто мама звонила пять раз. Пять. Она никогда так не делала. Если она звонит больше двух раз подряд — что-то случилось. Я отошла в угол за кулисами, где было потише, и нажала «вызов». Гудки. Один. Второй. Третий. — Алло, доча? Голос мамы был… странным. Не таким, как обычно. Слишком бодрым. Слишком наигранно-весёлым. — Мам, что случилось? Ты звонила пять раз. — Да ничего не случилось! — она рассмеялась, но смех получился каким-то нервным. — Просто хотела поздравить. Мне девочки твои скинули ссылку на трансляцию концерта. Я всё видела, Женечка. Всё. И твой номер, и этот… дуэт. Внутри всё похолодело. Она видела. Видела, как я танцевала этот откровенный, граничащий с неприличием номер. Видела, как Минхо целовал меня на сцене. — Мам, это просто номер, — начала я, но она перебила. — Женя, не ври матери. Я же видела, как ты на него смотрела. И как он на тебя смотрел. Это не «просто номер». Это… это настоящее. Я молчала. Слова застряли в горле. — Я звоню не поэтому, — продолжила она, и её голос вдруг стал серьёзным. — Жень, я хотела сказать… приезжай. На Новый год. Или раньше. Я билеты посмотрела, есть на следующей неделе. Мы так соскучились. Папа, братья, сестра. Бабушка спрашивает о тебе каждый день. Приезжай, доча. Пожалуйста. — Мам, у меня контракт, — прошептала я, хотя внутри уже всё решалось. — Я не могу просто взять и… — Можешь, — перебила она. — Ты всё можешь. Ты же у меня сильная. Приезжай хоть на неделю. Я пирожков напеку. С капустой, как ты любишь. И с мясом. И сладкие, с яблоками. Я закрыла глаза. Пирожки. Мамины пирожки. Заснеженный Новосибирск. Братья, которые будут подкалывать меня насчёт «заграничной жизни». Сестра, которая будет таскать мою косметику. Бабушка, которая обнимет и скажет: «Женечка, внученька, как же ты выросла». — Хорошо, — сказала я, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. — Я приеду. На следующей неделе. Куплю билеты и приеду. — Правда? — голос мамы зазвенел от радости. — Ой, Женечка! Я так рада! Я всем скажу! Папа будет счастлив! Бабушка! Ты надолго? — На неделю, мам. У меня работа. Но я приеду. — Неделя — это уже счастье. Всё, доча, целую. Береги себя. И этому своему… хореографу… передай, что танец был красивый. Очень. Но если он тебя обидит — я лично приеду и разберусь. Поняла? — Поняла, мам. Целую. Я повесила трубку и прислонилась к стене. В висках стучало. В груди всё смешалось: радость от того, что я скоро увижу семью, тревога от того, что оставляю всё здесь, и странная, щемящая тоска при мысли о Минхо. Я вернулась туда, где оставила его. Но его уже не было. Только студентка, которая принесла телефон, всё ещё стояла рядом. — Господин Ли просил передать, — сказала она, протягивая мне сложенный листок бумаги. — Сказал, что вы поймёте. Я развернула записку. Там было всего два слова, написанных его небрежным, угловатым почерком: «Я жду. М.» Я скомкала записку и сунула в карман. Потом достала телефон и открыла приложение авиакомпании. Билеты. На следующую среду. До Новосибирска. С пересадкой в Москве. Я нажала «Купить». Всё. Обратного пути нет. А в кармане лежала записка. «Я жду. М.» Чёртов Ли Минхо. Я улетаю. Но, кажется, часть меня остаётся здесь. С ним. Я вырываюсь и убегаю. Потому что если останусь — сделаю то, о чём буду жалеть. Или не буду. Не знаю. В фойе меня окружают мои. Алёна обнимает, шепчет, что я была великолепна. Ёсоль плачет и говорит, что это лучшее, что она видела. Хёнджин хлопает по плечу и улыбается. Чан вежливо кивает, поздравляет. Феликс стоит чуть поодаль, но его глаза сияют. — Ты была… вау, — говорит он. — Просто вау. — Спасибо, — я улыбаюсь. — Спасибо, что пришёл. А потом я вижу Минхо. Он стоит у выхода, смотрит на меня. Ждёт. Но я отворачиваюсь и делаю вид, что увлечена разговором с Ёсоль. *** Хван Алёна После концерта мы вышли на улицу. Снег всё падал, укрывая город белым покрывалом. Чан держал меня за руку, и его ладонь была тёплой. — Алёна, — сказал он, останавливаясь. — Я хотел спросить. — Да? — Рождество. Через неделю. Я понимаю, что у тебя могут быть планы с соседками, но… я бы хотел провести его с тобой. Вдвоём. У меня дома. Я приготовлю ужин. Будет ёлка. И подарки. Я смотрела на него. На его серьёзное, тёплое лицо. На снежинки, запутавшиеся в его волосах. На его глаза, полные надежды. — Да, — сказала я. — Я согласна. Провести Рождество с тобой. Он улыбнулся и поцеловал меня. Нежно. Обещающе. А где-то в стороне стоял Феликс, курил и смотрел на нас. Но я этого не видела. *** Ким Ёсоль Мы с Хёнджином шли по заснеженной аллее. Он держал мою руку в своём кармане, и его пальцы переплелись с моими. — Ёсоль, — сказал он вдруг, останавливаясь. — Что? — Я… я долго думал. После того, что случилось. После всего. — Он смотрел на меня, и в его глазах была та самая решимость, которую я так редко видела. — Я не хочу просто ходить рядом. Не хочу просто носить твою сумку и покупать чай. Я хочу… быть с тобой. По-настоящему. Встречаться. Как парень и девушка. Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле. — Если ты не готова — я пойму, — продолжил он. — Я подожду. Сколько нужно. Но я должен был сказать. Я смотрела на него. На его замёрзшие щёки. На пар, вырывающийся из губ. На родинку под левым глазом. — Да, — сказала я. — Я согласна. Встречаться с тобой. Он моргнул. Потом улыбнулся — широко, счастливо, по-настоящему. И поцеловал меня. Прямо посреди заснеженной аллеи, под фонарём, в декабрьскую ночь.