Часть 3

Утро тянулось бесконечно.

Марк лежал и смотрел в окно. Серое небо. Крыши. Серый город. Всё серое. Мысли тоже были серыми — вязкими, тягучими, как патока. Нога ныла. Не сильно, но постоянно — тупая, ноющая боль, от которой не спрятаться. Она жила в нём, как второй пульс. То затихала, то напоминала о себе, когда он неудачно поворачивался.

Делать было абсолютно нечего.

Завтрак принесли и унесли. Капельницу поставили и сняли. Медсестра заглянула, спросила, не нужно ли чего, и ушла, не дожидаясь ответа. Санитар пошаркал мимо двери, даже не повернув головы.

Тишина. И абсолютное уныние.

Он попытался вспомнить, какой сегодня день. Не получилось. Дни слились в однообразную, липкую массу. Боль в ноге пульсировала ровно, как метроном. Марк считал удары. Раз, два, три, четыре. Потом сбивался. Начинал заново. Скука была хуже боли. Боль хотя бы напоминала, что ты жив. Она стирала границы между сном и явью, между утром и вечером, между сегодня и вчера. Он закрыл глаза. Открыл. Ничего не изменилось. В палате пахло больницей — лекарствами, хлоркой. Этот запах раздражал его всё время пребывания здесь. Казалось, даже во сне он его чувствует. Он повернул голову к двери. Интересно, придёт ли сегодня Иво. В этот момент дверь открылась. Она вошла быстро, как всегда, будто опаздывала куда-то. Стянула перчатки зубами, сунула их в карман куртки. Подошла к кровати. От неё тянуло холодом — он почувствовал это даже через одеяло. Запах улицы, талого снега, ветра. И ещё чем-то, чему нет названия, но что всегда было только её. — Подъём, — сказала вместо приветствия. Марк открыл глаза и сразу пожалел об этом. — Ты чего? — Чего-чего. — Она подошла к кровати, наклонилась к нему. — Вставай. Гулять пойдём. — Ты с ума сошла? — Не сошла. Я заботливая племянница. Врачи сказали — двигаться надо. Вот я и заставляю. — Врачи сказали — лежать и не двигаться. — Врачи дураки. Я умнее. — Она выпрямилась. — Давай, Жонсьер, не позорься. Подъём. — Отстань. — Не отстану. — Лу. — Что Лу? — Она упёрла руки в бока. — Ты что, хочешь тут сгнить? Лежать месяц, второй, третий? Чтобы мышцы атрофировались и ты вообще не встал? — Я встаю. — До окна и обратно — не считается. Надо нормально ходить. По коридору. По лестнице. По улице. — По улице? — Он посмотрел на неё как на сумасшедшую. — Там зима. — Почти что весна. — Она мотнула головой в сторону окна. — Снег тает. Сыро, правда, но дышать можно. Лучше, чем этой больничной вонью. Марк скрипнул зубами. Сесть смог. Опустил ноги на пол. Нога отозвалась болью — привычной, но от этого не менее противной. — Умница, — сказала Лу. — А теперь вставай. Он встал. Трость привычно легла в руку. Сделал шаг. Потом ещё один. — Молодец, — подбадривала она, идя рядом. — Ещё шаг. Ты как маленький, ей-богу. — Заткнись. — О, заговорил. Значит, живой. Он дошёл до двери. Остановился, тяжело дыша. Лу стояла рядом — близко, но не касаясь. Готовая подхватить, если упадёт. — Видишь? — сказала она. — Нормально идёшь. Ещё неделя — побежишь. — Я ненавижу тебя. — Взаимно. — Она толкнула дверь. — Пошли дальше. В коридор. — Я не пойду в коридор. — Пойдёшь. Там интересно. — Что там интересного? — Люди. — Она вышла первой, оглянулась. — Давай, не трусь. Он вышел. Коридор был длинный, серый, с лампами дневного света под потолком. Пахло лекарствами и хлоркой. Где-то вдалеке катили каталку, слышались голоса. Лу шла рядом. Медленно, в такт его шагам. — Нормально идёшь, — повторила она. — Гордый такой. Точно Тутанхамон. — Ты уже называла меня подобным образом. — Значит, заслужил. Они прошли мимо поста медсестёр. Марк внутренне напрягся, ожидая окрика. Но девушки за стеклом даже не подняли голов. Одна читала журнал, вторая что-то писала. Видимо, посетителей здесь ходило достаточно. — Видал? — шепнула Лу. — Теперь я для них как невидимка. Что творит власть с людьми. — Кому ты нужна. — Знаю я одного хромого, который бы от меня не отказался. Он хмыкнул. Прошли дальше. Коридор сворачивал, и за поворотом оказалась небольшая зона отдыха — пара кресел, чахлый фикус, телевизор под потолком. И инвалидное кресло. В кресле сидел старик. Лет восьмидесяти, сморщенный, с трясущейся головой. Руки сложены на пледе, глаза смотрят в одну точку. Рядом стояла старуха — такая же старая, сгорбленная, но с цепкими руками, которые упрямо держались за ручки кресла. Она возила его. Медленно, со скрипом колёс, по кругу. Туда-сюда. Туда-сюда. Марк замер. Коляска сама по себе его не пугала. Его пугало другое — как спокойно старик сидел в ней. Будто уже давно смирился. Лу проследила за его взглядом. И расцвела. — О! — сказала она громко. — Смотри! — Я вижу. — Смотри, говорю! Видишь деда? И бабка его возит. — Вижу. — Красиво-то как. Любовь до гроба. — Она сложила руки на груди, умилилась. — Она его и в туалет водит, наверное. И кормит с ложечки. И книжки читает вслух. И носки стирает. — Лу. — А что Лу? — Она повернулась к нему, глаза горят. — Я тоже так могу. Буду тебя возить. По парку, по больнице, по городу. Куплю тебе плед в клеточку. Будешь сидеть красивый такой. Я тебе газеты буду читать. А во время обеда говорить: «Дорогой, можешь, пожалуйста, трапезничать с закрытым ртом?». А ты будешь кивать и дальше плеваться. — Замолчи. — А что? Я серьёзно. — Она уже вошла в раж. — Все будут думать: «Вон, инвалид с молодухой». Завидовать будут. Мужики будут на меня смотреть, а я буду говорить: «А у меня свой есть. Не ходячий, правда, зато мой». А бабы на тебя — ну, бабы на тебя вряд ли, в коляске всё-таки, но вдруг какая старая позарится. — Заткнись, я сказал! Он замахнулся тростью. Она увернулась — легко, привычно. — О! Ожил! — засмеялась она. — А то лежал будто в гробнице, я уж думала, не растормошу. А он вон как тростью машет! Идёшь на поправку! — Ты... — Что я? Я красивая. Молодая. И готовая тащить тебя на себе, если надо. — Она отступила на шаг, но продолжала улыбаться. — Но лучше ты на трости. Тяжёлый ты, Жонсьер. Я надорвусь. Он оглянулся в поисках, чем бы швырнуть. Рядом стоял пластиковый стакан. Он схватил его, запустил в Лу. Стакан улетел в стену, отскочил, покатился по полу. Лу взвизгнула от восторга. — Промазал! — заорала она. — Совсем уже ослеп! Он схватил с кресла чью-то подушку. Она полетела следом, но Лу опять отскочила и отбежала за угол, к лестнице, ведущей к выходу из отделения. — Дядя убивает! Совсем с ума сошёл старый! — с этим криком она направилась вниз по ступенькам. Из палат повысовывались головы. Санитар выбежал и уставился на на Жонсьера так, будто именно он только что устроил весь этот цирк. Марк стоял посреди зоны отдыха, опираясь на трость, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Ногу жгла боль. А тело постепенно становилось ватным. Смотрели на него как на душевнобольного, но его это не трогало. Ведь внутри было что-то тёплое, злое и одновременно живое. — Ненормальная, — выдохнул он. Из-за угла донёсся удаляющийся смех. Лу решила, что невежливо уходить не попрощавшись: — Завтра приду! Жди возмездия! Марк развернулся и медленно, с трудом, пошёл обратно в палату. Санитар попытался ему помочь и расспросить о том, что это вообще было. Он отмахнулся. В палате он дополз до кровати, рухнул. Долго лежал, глядя в потолок. Потом перевёл взгляд на букет. Чёрные цветы. Сухие ветки. — Ненормальная, — повторил он тихо.

И улыбнулся.

В палате снова стало тихо.