Пролог. В канун Бельтайна

После храма Баала ты приняла решение уехать. Решение это не родилось из размышления, не было выношено в долгих колебаниях и не явилось плодом той благоразумной рассудительности, которую столь охотно превозносят люди, никогда по-настоящему не стоявшие на краю внутреннего распада. Оно пришло иначе: внезапной, беспощадной ясностью, той ясностью, что нисходит на измученный ум уже после того, как страдание сделало за него всю необходимую работу. В один из дней тебе сделалось очевидно, что если ты пробудешь во Вратах Балдура ещё хоть немного, сам город, с его мокрым камнем, с его узкими улицами, с его привычкой жить поверх ужаса так, словно прежняя кровь давно смыта дождями и забыта, начнёт терпеливо и неотвратимо снимать с тебя последние остатки кожи. Поняла ты и нечто иное, куда более постыдное и потому более опасное. Останься ты там, — и взгляд твой неизбежно стал бы искать Астариона всякий раз, когда воздух сгущался бы в горле, когда память делалась слишком телесной, когда любое молчание начинало походить на преддверие крика. Ты стала бы смотреть на него так, словно его присутствие обязано заслонять собою проход в храм, словно его руки предназначены для того, чтобы удерживать снаружи всё то, что однажды уже прорвалось внутрь. А ты слишком хорошо знала цену подобным надеждам. Ты знала, как быстро человек, за которого держатся в страхе, превращается в рычаг; как забота обрастает обязанностью; как нежность, на которую опираются всем весом своей погибели, в конце концов оставляет после себя один лишь стыд. Потому ты уехала. Не потому, что дорога сулила облегчение. Лишь потому, что остаться — значило бы начать гнить на месте. Он спорил с тобой. Без грома, без унизительной горячности, без тех шумных жестов, к которым прибегают люди, полагающие, будто громкость сама по себе придаёт словам вес. Нет, в нём была иная ярость: сухая, сдержанная, почти бескровная, и именно оттого особенно мучительная. Так говорит человек, уже знающий, что проигрывает, но всё ещё слишком горд, чтобы умолкнуть. Он произносил вещи разумные. Он говорил их честно. Говорил, что тебе нет нужды оставаться одной, что он выдержит, что сумеет быть рядом без притязаний, без власти, без старой порчи. Говорил, что не допустит, чтобы ты снова очутилась на крюке, пусть даже этот крюк будет выкован не богом и не культом, а собственным твоим страхом. Даже тогда в нём достало упрямства попытаться сделать разговор легче, чем тот был на самом деле. Он искал спасения в насмешке с той знакомой ловкостью, с какой иной человек в темноте ощупью ищет нож. Ему хотелось вернуть в происходящее хотя бы тень обычной своей кривой иронии, будто шутка, вовремя пущенная в ход, способна прикусить за горло сам страх и заставить его отступить. Но страх, как и всякая древняя дрянь, на остроумие не покупается. Ты стояла на своём с тем бесстрастным упорством, которое рождается лишь у тех, чья внутренняя кость уже однажды дала трещину и потому отказывается сгибаться вновь. В тебе не было холодности. Не было и жестокости. Была только твердь, слишком глубоко вросшая в плоть. Ты сказала ему, что не желаешь видеть Врата Балдура. Не желаешь видеть храм. Не желаешь видеть его лицо в тех местах, где он кричал “нет” с такой силой, словно хотел самим этим словом вцепиться в глотку смерти и заставить её разжать зубы. Ты сказала, что должна исчезнуть. На срок, не имеющий приличного названия. На год, на два, на столько, сколько потребуется, чтобы вновь различать собственное дыхание и чужую хватку, собственную волю и ту дрожь подчинения, которая умеет так искусно притворяться необходимостью. Астарион оставил тебе деньги. И в этом обнаружилось больше близости, чем в иных признаниях, произнесённых на коленях и в слезах. Всё было устроено именно так, как устроил бы он: без унизительной щедрости, без милосердного тона, без той невыносимой мягкости, которая иной раз оскорбляет сильнее прямого отказа. Деньги прибыли вовремя. Бумаги были оформлены безукоризненно. К ним прилагались письма, сухие, ясные, без излишнего чувства, зато с перечнем имён, сумм и необходимых распоряжений. Там было всё, что может пригодиться человеку, вступающему в неизвестность, и не было ничего такого, что позволило бы тебе почувствовать себя брошенной, купленной или поставленной в зависимость. Он не упрашивал тебя принять помощь. Он просто позаботился о том, чтобы беда, если она явится, не застала тебя безоружной. То была работа. Точная, молчаливая, почти канцелярская. И в этом было нечто до того интимное, что ты долго не могла об этом думать. Ты уехала в Амн. Первые недели там показались тебе не мирными, а попросту тихими, и тишина эта поначалу действовала на нервы сильнее любого шума. Есть тишина благодатная, есть тишина молитвенная, есть та, что нисходит на лес перед рассветом; но была иная, скудная, комнатная тишина бедного жилья, где за стеной кто-то возится с посудой, где половица поскрипывает от чужой походки, где пахнет маслом от лампы, старой похлёбкой и давно нестиранной тканью. Ты снимала маленькое помещение с низким потолком и окном, выходившим на узкий переулок, по которому вечерами тянуло сыростью и кухонным дымом. Сон приходил дурно. Тело, ещё не уверенное в том, что ночь принадлежит ему, вскидывалось от каждого стука с той поспешной готовностью, какую сохраняет животное, некогда схваченное во сне. Ты просыпалась, убеждённая, что сейчас тебя потянут, поднимут, развернут, заставят идти, и лишь спустя несколько мгновений понимала, что вокруг только твоя собственная постель, твоя рубаха, чужой город и ничья рука не лежит у тебя на горле. Потом стало легче. Не благостно, не чудесно, не так, как любят описывать выздоровление люди, никогда по-настоящему не болевшие душой и плотью сразу. Просто приступы сделались реже. Реже случались те мгновения, когда ты вдруг хваталась пальцами за собственную шею, словно желая удостовериться, что она всё ещё цела и принадлежит тебе. Реже накатывала бешеная злоба на самое сердце за то, что оно, это упрямое и равнодушное мясо, продолжает биться без всякого разрешения. Ты стала ходить в храм Ильматера. Не ради откровения. Не в поисках утешения. Просто там всё было занято делом, а дело, когда оно достаточно грубо и честно, иной раз врачует лучше молитвы. В храме пахло кипятком, чистыми тряпками, уксусом, настоями трав, потом утомлённых людей и слабой, но неизбывной вонью страдания, которое никто не украшает словами. Там не расспрашивали, кем ты была прежде. Там интересовались лишь тем, можешь ли ты удержать таз с горячей водой, подать бинт, не побледнеть при виде распухшей плоти, не выронить ножницы, когда из раны сочится гной пополам с кровью. Ты могла. Работа была простой и потому благотворной. Подмести. Вымыть. Подать. Унести. Перевязать. Поддержать за плечи того, кого трясёт лихорадка. Посидеть возле постели, пока человек дышит натужно, будто каждую новую порцию воздуха приходится вырывать у кого-то из зубов. Держать лицо неподвижным, когда больной стонет, когда бредит, когда хватается за простыню с такой жадностью, словно та способна удержать его в мире живых. Во всём этом не было ни славы, ни возвышенности. Были только пот, грязь, тяжесть чужого тела и тупое, упрямое усилие, с которым люди цепляются за жизнь. И именно это возвращало тебе некоторое подобие устойчивости. Ты читала книги. Ты искала в текстах не красоту, но способ ухватить мир за скрытый шов и понять, где он расползается. Тебя влекли трактаты о поветриях, заметки о горячках, описания ядов, записки старых лекарей, хроники городов, в которых чума входила в дома без стука и оставляла после себя не только мёртвых, но и привычку смотреть друг на друга с подозрением. Ты читала о том, как люди ищут виноватых, когда не в силах вынести мысль, что бедствие может прийти без нравственной причины, без кары, без высшего умысла, попросту потому, что мир давно не обязан быть справедливым. Со временем тебе даже начала казаться возможной иная жизнь. Маленькая алхимическая лавка с полками, заставленными банками, где сушёные травы шуршат, как старая бумага, а порошки и настои подчиняются руке с пугающе честной прямотой: ошибись на крупицу, — и сосуд лопнет у тебя перед лицом. Или библиотека, где всё опасное скрыто тише, глубже, под переплётами и буквами, и где заблуждение проникает в человека не дымом и огнём, а через глаза. И то, и другое представлялось тебе куда более выносимым, чем возвращение туда, где каждый камень помнил слишком многое. Постепенно ты привыкала к мысли, что жизнь вовсе не обязана всякий день напоминать осаждённую крепость. И вот теперь ты стоишь в богом забытом городе. Перед вратами старого поместья. Здешний камень тёмен и влажен, словно его долгие годы держали в сыром погребе, где стены дышат холодной водой. Железо на петлях источено ржавчиной так глубоко, что та осыпается при одном взгляде, точно сухая короста. Доски ворот рассохлись, местами покривились, но всё ещё держатся с тем упрямством, какое свойственно вещам, пережившим свой срок и всё же не получившим позволения умереть. В этой древесине нет ничего живописного. Она стара, как бывает старой ладонь палача. Воздух пропитан чумой. Запах её узнаётся сразу и уже не забывается. В нём нет ничего театрального, ничего такого, что годилось бы для страшной баллады или дешёвого рыночного ужаса. То был запах труда, разложения и запоздалых попыток навести порядок там, где порядок давно обратился в насмешку. Сладковатая кислинка гниющего тела, горячая духота давно нестиранных тряпок, уксус, которым тщатся обмануть саму природу, дым от костров, куда летит всё подряд: одежда, мебель, тюфяки, обломки дверей, иной раз — целые комнаты и, возможно, дома. Люди в подобных местах неизменно начинают верить, будто едкая вонь способна заменить власть над происходящим. Улицы почти пусты. Ставни заколочены. Те немногие, кто ещё перемещается по городу, делают это поспешно, с опущенными глазами, словно взгляд сам по себе уже стал излишеством. Где-то далеко бьёт колокол, и в его звоне нет ни величия, ни благочестия. Он звучит как счёт, который кто-то ведёт с мёртвым спокойствием бухгалтера: ещё один. и ещё. и ещё. Под одеждой рубаха липнет к коже. Пот, выступивший в дороге, теперь остыл и неприятно холодит спину, ибо ветер здесь сырой, проникающий под ткань с той же бесстыдной настойчивостью, с какой чужая рука иногда проникает под кожу памяти. Ноги ноют. Тело заявляет о себе не громко, но упрямо, напоминая, что сколько бы ты ни училась жить после ужаса, жить всё равно приходится в мясе, в сухожилиях, в усталости, в старых следах боли. Ты поднимаешь руку к воротам и останавливаешься, едва не коснувшись дерева. Ладонь, ещё недавно державшая бинты, книги и таз с тёплой водой, вспоминает совсем иное. Рукоять клинка. Холод металла. Краткий, почти беззвучный промежуток перед тем мигом, когда ты уже знаешь, что сейчас будет хруст, что сопротивление истратило себя до последней жилки и останется только звук, после которого человек уже не совсем прежний. Ты не видишь Врата Балдура. Ты не видишь храма. Ты не видишь его. И всё же плоть твоя ведёт себя так, словно всё это стоит у тебя за спиной, впритык, без тени, без расстояния, дыша тебе в затылок. Во рту сохнет. Слюна становится густой, вязкой. Так бывало и прежде. Не от одной только паники, но от узнавания. Тело всегда узнаёт положение раньше, чем разум успевает подобрать к нему название. Оно уже готовится к худшему с тем быстрым и древним умом, каким обладает всякая тварь, однажды пережившая клетку. Ты смотришь на ворота и чувствуешь, что привела тебя сюда отнюдь не праздная случайность. Память о дороге изъедена пустотами. Помнишь Амн. Помнишь храм Ильматера. Помнишь лица, которые ничего не требовали от тебя, кроме работы. Помнишь книги, зачитанные до заломов, запах сушёных трав, тяжёлую усталость к вечеру, ту скромную и почти непристойную роскошь, какой иной раз кажется обыкновенный день без погони и без крови. А затем — повествование внутри тебя рвётся. Не проваливается в мрак, что было бы слишком милосердно, но обрывается пустым, стерильным отсутствием, словно несколько дней, а может, и недель, кто-то аккуратно вырезал из жизни ножом, а края сшил столь искусно, что шов заметен лишь на ощупь. Ты знаешь, как сюда попала. И вместе с тем не знаешь. Обе эти истины сосуществуют в тебе с отвратительной естественностью дурной болезни. Они лежат в животе тяжёлым камнем, стягивают дыхание, заставляют держать плечи чуть выше, чем следовало бы, словно тело само пытается сделаться уже, компактнее, труднее для удара.

“Или знаешь?”

Мысль эта возникает не как собственное размышление, но как прикосновение к шраму, нанесённое чьим-то любопытным пальцем. В ней нет ни торжественной злобы Соблазна, ни знакомого омерзения Отца. В ней присутствует нечто куда более тихое и потому куда более скверное: та часть тебя, которая умеет спасаться отказом помнить, умеет зашивать прорехи в сознании грубой белой ниткой и после делать вид, будто так было всегда. Ты стоишь уже совсем близко к воротам. Древесина пахнет застоялой влагой, прахом, истлевшей пылью и чем-то сухим, терпким, словно в щелях меж досок когда-то хранили травы, давно утратившие силу, но не запах. Ты улавливаешь эту сухую горечь так отчётливо, что она почти начинает напоминать прикосновение. То расстояние, на котором человек уже перестаёт просто чувствовать присутствие другого и вступает в опасную близость, где дыхание делается общим, а голод перестаёт быть отвлечённым словом. Ты сглатываешь, и в горле отзывается боль. Два года ты училась быть человеком без ножа. Теперь ты снова стоишь у двери, за которой, судя по одному только запаху, ножи уже побывали. Пальцы всё же касаются дерева. Под подушечками ощущается шероховатость, старая щепа, пыль, трещины, сухая грязь времени. Крохотная заноза входит в кожу с почти оскорбительной простотой и остаётся там, как знак подлинности происходящего. Здесь всё — настоящее. Здесь всё ранит не ради драмы, но по самому своему устройству. Ты налегаешь на створку. Сперва она не поддаётся. В этом кратком сопротивлении есть нечто почти осмысленное, какая-то старая, затхлая выдержка, с какой дома, пережившие слишком многое, будто бы всматриваются в каждого, кто пытается переступить их порог. Ты давишь сильнее. И тогда изнутри доносится звук. Слишком осторожный для скрипа. Слишком тяжёлый для крысы. Слишком размеренный для случайности. Там, в глубине, как будто нечто было передвинуто с места на место с той бесшумной аккуратностью, какая свойственна слуге, привыкшему к домам, где шум сам по себе считается проступком. Ты замираешь. Сердце отвечает лишним ударом. Потом ещё одним. И ты с отвращением узнаёшь в себе тот старый, бесценный и проклятый навык, который просыпается прежде страха: ты слушаешь. Не как жертва, но как тот, кто оценивает. Сколько там. Где именно. Откуда можно ждать движения. Ты ненавидишь это знание. Оно спасает тебе жизнь с той же исправностью, с какой калечит всё, что в человеке могло бы ещё претендовать на покой. Чума терзает этот город уже год. Ты знаешь о том по объявлениям, прибитым к стенам, по грязным, выцветшим полотнищам у дверей, по походке уцелевших и по выражению их лиц, на которых давно поселилось одно-единственное желание: не оказаться следующим. Года вполне достаточно, чтобы прежний порядок сгнил в своей основе, а на его месте вырос новый, спешный и жестокий, прикрывающийся необходимостью. И всё же ты стоишь у поместья так, словно явилась сюда по долгу службы. Будто тебя привела не случайность, а некий приказ, оставшийся вне слов. Будто кто-то, минуя твою волю, решил, что именно теперь тебе надлежит снова войти туда, где воздух скоро перестанет быть твоим. Тебя зовут Хизер фон Бранте. Сейчас Бельтайн. Ты закрываешь глаза всего на одно мгновение. Лишь затем, чтобы собрать себя в целое, пока это ещё возможно. Когда веки поднимаются вновь, в тебе уже нет колебания. Есть только то сосредоточенное, почти бесстыдное умение входить в опасность, которое приобретается слишком дорогой ценой и после уже не покидает человека до самой его смерти. И потому ты делаешь единственное, что остаётся тем, кто слишком часто оказывался перед дверями, за которыми их не ждало ничего доброго. Ты входишь.