Глава первая. Скованные

Калитка за твоей спиной смыкается с тем тяжёлым, окончательным звуком, какой издают вещи, слишком долго служившие орудиями чужой воли. В этом металлическом щелчке чудится не столько работа ржавого механизма, сколько холодная рассудительность давнего приговора, уже вынесенного и теперь лишь приведённого в исполнение. Ты невольно вздрагиваешь, и тело отзывается прежде мысли: плечи приподнимаются, подбородок чуть уходит вниз, дыхание делается поверхностным, будто сама возможность вдохнуть отныне зависит от чьего-то дозволения. Ты оборачиваешься ровно настолько, чтобы увидеть замок, тёмный в вечернем свете, и удерживаешь себя от унизительного порыва подойти, коснуться его, удостовериться в его вещественности, как если бы железо, однажды увиденное, могло стать менее настоящим. Перед тобой высится поместье. Оно поднимается над двором с той мрачной, бесспорной властностью, какую иногда сохраняют за собой старые дома, возведённые не ради уюта, не ради света и не ради человеческой жизни, но ради подчинения. Башенки его, острые, как зубцы короны или как клыки, врезаются в мутнеющее небо; стены кажутся слишком тяжёлыми для земли, на которой стоят; окна, вытянутые и тёмные, подобны неподвижным глазницам существа, давно научившегося смотреть на смертных сверху вниз. В линиях этого здания есть некая торжественная жестокость. Оно не просит восхищения. Оно требует внутреннего согласия с собственной неоспоримостью. Вечер ещё не успел сгуститься в ночь, и всё же свет вокруг уже утратил чистоту. Он висит над двором мутным, изношенным слоем, точно ткань, многократно напитанная дымом, копотью, дыханием чужих ртов и испарениями слишком долгого страха. Туман, растёкшийся по земле и низко легший меж людских ног, вспыхивает рыжеватыми отсветами от костров; в нём дрожит та нездоровая, жирная рябь, какую можно увидеть на поверхности воды, если в неё пролили масло, а после поднесли огонь. Воздух пахнет сырой золой, дымом, подмокшими ветками, чем-то уксусным, кислым, и где-то глубже, под всеми этими запахами, уже таится сладковатая нота, вызывающая у тела древнее, доразумное отвращение. Так пахнут места, где слишком долго сжигали всё, что внушало тревогу, в надежде, что пламя разберётся лучше человека. Однако прежде дома, прежде купола, прежде смутного чувства ловушки, тебя поражают люди. Их слишком много. Толпа рассыпана по двору и вдоль дорожек с той уверенной непринуждённостью, которая сама по себе кажется здесь чем-то неприличным. Они одеты так, словно город за воротами не прожил последний год в близком соседстве со смертью; словно никто не забивал окна досками, не шептался на лестницах, не считал заболевших, не слушал по ночам осторожных шагов на чёрных ходах, по которым выносили тех, о ком наутро следовало говорить сдержанно, если вообще говорить. По двору движется шёлк. Меха мягко ложатся на чужие плечи. На пальцах и шеях вспыхивает золото. Белизна перчаток режет глаз. Женские платья держат форму с той надменностью, с какой её держат вещи, сшитые не для жизни, а для представления о ней. Мужчины носят камзолы, каждая пуговица на которых могла бы прокормить не одного человека на протяжении долгих, тягостных недель. В их облике есть не просто достаток. В нём есть вызывающая вера в то, что приличие, изящество и хорошая ткань способны служить откупом от общего бедствия. Они разговаривают. Почти все. Негромкий, но плотный гул голосов стелется по двору, наползает на камень, на грязь, на ступени, обвивает колонны, точно дом уже давно привык к подобному шуму и даже требует его, как старый идол требует ладана. До тебя долетают обрывки фраз:

“…в этом году рассвет приходит раньше…”

“…листки, разумеется, преувеличивают…”

“…паника всегда поражает низы прежде разума…”

“…не стоит придавать значение слухам…”

Эти слова оседают в сознании с тем неприятным ощущением, какое рождает тщательно устроенная ложь. Всё здесь словно укрыто слоями ткани, церемонии, воспитанности, интонаций, однако под этим многослойным покровом слишком явственно ощущается пустота, и потому каждое любезное замечание, каждый осторожный смешок, каждая вежливая реплика звучат почти кощунственно. По периметру двора поставлена стража. Не деревенские дозорные, не местная оборванная охрана с дубинами и грубым рвением, но люди, обученные повиноваться без суеты. Они стоят так, как стоят те, кому заранее сообщили условия, пределы и меру допустимого насилия; в осанке их нет ни расслабленности, ни зряшной бравады. В их молчаливом присутствии чувствуется не забота о празднике, а надзор за чем-то более серьёзным. Они смотрят на гостей без тени почтения. Скорее с тем напряжённым, сдержанным вниманием, с каким перевозят опасный груз, который надлежит довезти в целости, даже если сама его природа внушает сомнение. Ты ступаешь вперёд, и сапог вязнет в сырой земле. Под ногами не садовая дорожка, а грязь, присыпанная бледным порошком, в котором чудится и пепел, и известь, и мел, и какие-то иные, слишком знакомые меры предосторожности, какими люди испокон веков пытались оградить себя от заразы, злого глаза, мертвецов, ведьм, чужаков и той неописуемой скверны, чьего имени всякий раз не решались произнести. Один лишь вид этой белёсой посыпки пробуждает в памяти пороги домов, зачерченные защитными знаками, и руки, дрожащие над чашами с солью. Воздух ложится на кожу вязким, тёплым слоем. Он путается в волосах, оседает на губах, горчит во рту. Ты делаешь вдох и чувствуешь дым, горечь трав, сырость, а под ними вновь проступает то дурное сладковатое послевкусие, от которого желудок на миг сжимается. Ты поднимаешь взгляд выше и лишь тогда замечаешь то, что, быть может, следовало увидеть сразу. Над поместьем натянут купол. Он различим не глазом, но телом. На границе зрения мерцает слабое, почти болезненное дрожание воздуха, словно над двором простёрли тончайшую плёнку и туго закрепили её по карнизам, башням, ограде и самой земле. Это не торжественное волшебство, которым любуются. Это приспособление. Средство. Преграда. Нечто созданное не ради красоты и потому вызывающее куда большую тревогу, нежели любые нарочитые чудеса. Купол охватывает и дом, и двор, и собравшихся здесь людей; он меняет воздух, сушит его, упорядочивает, лишает той природной случайности, какой обладают улица, туман, открытая ночь. Под ним словно меньше мира. Меньше исходов. Сухость в горле делается мучительно ощутимой. В Амне она значила пыль, долгую дорогу, терпкую степную траву, выжженные ветром обочины. Здесь она означает запертость. Ты спрашиваешь себя, от чего поставлена эта защита. От чумы ли? От тех ли, кто остался за воротами? От чего-то, уже вошедшего под эту крышу? Мысль об этом опускается в сознание медленно, тяжело, как печать на ещё не прочитанном письме, и оттого кажется особенно зловещей. Ты смотришь на толпу, на стражу, на дом, на слабое мерцание магической границы, и вопрос, сперва смутный, оформляется внутри с такой ясностью, что становится почти невыносимым: кому пришло в голову устраивать праздник Бельтайна в год, когда смерть так близко ходит по улицам? Какая рука сочла уместным зажечь огни, разослать приглашения, собрать этот цветущий, пахнущий духами люд под сводом заклинания, когда целый город уже давно живёт, прислушиваясь к кашлю за стеной? Ответа нет. Есть лишь один несомненный факт: приглашение было отправлено и дошло именно до тебя. Ты помнишь плотную бумагу, чересчур добротную для здешних мест. Помнишь ровную тяжесть конверта, блеск воска, собственные пальцы, машинально проверившие край листа, будто яд непременно прячется там, где ему положено быть по дешёвым историям. Помнишь первое ощущение ошибки и ту последующую, куда более трезвую мысль, что письма, находящие тебя сами, редко бывают ошибкой. Обычно они оказываются приглашением лишь по форме. По существу же это — зов. Или поводок. Ты стоишь неподвижно, стараясь придать лицу то выражение наружного спокойствия, которым прикрываются в местах, где нельзя позволить себе подлинную реакцию. Вокруг тебя разыгрывают нормальность с таким искусством, что внутри поднимается холодное, чёткое раздражение. Не вспышка гнева, а то особое чувство, от которого под кожей становится тесно: понимание, что люди лгут о положении вещей не потому, что ослеплены, а потому, что им выгодно сохранять видимость. В этот миг ты особенно остро ощущаешь собственное тело. Не как вместилище воли, не как единое “я”, но как некий рабочий инструмент, над которым время, дорога, дым и усталость уже произвели свою неизбежную работу. Ноги наливаются тяжестью. Спина ноет. Пот под рубахой остывает, становясь липким. На затылке зудит кожа. Всё в тебе отзывается тем тупым, добросовестным утомлением, какое приходит после долгого пути и от которого человек делается особенно уязвим перед дурными предчувствиями. Ты делаешь ещё шаг. И тогда за спиной звучит голос. Он не громок, не торжественен, не рассчитан на эффект. Но в нём есть та внезапная человеческая резкость, от которой тело разворачивается прежде, чем ум успевает назвать услышанное. — Хизер?! Ты оборачиваешься всем корпусом, резко, почти грубо, как оборачиваются не на зов, но на удар, которого ещё нет, однако он уже слишком отчётливо нарисовался в воображении. Пятка скользит по влажной земле, мышцы отзываются короткой, острой тягой, и на одно унизительно ясное мгновение ты чувствуешь себя просто человеком, сбитым с внутреннего равновесия собственным прошлым. Они стоят перед тобой. Астарион ближе прочих, словно успел шагнуть вперёд прежде, чем сам осознал этот порыв. На лице его застыло выражение, для него почти невыносимое в своей неприкрытости. Ни тени обычной кривоватой насмешки, ни выученной лёгкости, ни той изящной защищённости, которой он привык заслоняться от мира. Только изумление, такое цельное и неподдельное, что оно делает черты его лица почти чужими. Глаза распахнуты шире обычного. Губы чуть разомкнуты. Рука поднята на половину жеста и так и остаётся в воздухе, будто тело вспомнило старую необходимость схватить, удержать, вернуть, а разум в последний миг велел остановиться. Пальцы заметно дрожат, прежде чем он медленно опускает ладонь, и в этом малом движении почему-то больше правды, чем в любых будущих словах. Рядом с ним — Уилл. Прямая спина, собранная стойка, сдержанность, ставшая почти второй кожей. Но глаза выдают его раньше дисциплины. Он смотрит на тебя с тем вниманием, которое обычно обращают на вещь невозможную, но всё же находящуюся прямо перед ними, во всей её неприятной достоверности. На его плаще лежит дорожная пыль, и в этом особенно ясно читается то, что он пришёл сюда не ради светского зрелища. В уголках глаз залегла усталость, слишком старая и слишком честная, чтобы её можно было принять за игру. Чуть в стороне — Алиса. Её потрясение принимает иную форму. Черты лица на миг пустеют, взгляд становится острым, почти колющим, как у человека, который не позволяет себе растерянность, пока не определит, откуда ожидать опасности. Одна рука у неё лежит слишком близко к скрытому под тканью предмету. Нож. Игла. Что угодно, что способно напомнить миру о пределах допустимого. Она смотрит на тебя злым, коротким удивлением, и это выражение, как ни странно, кажется самым искренним. Шэдоухарт держится чуть позади, в той продуманной дистанции, на которой лучше видно целое. Взор её почти сразу цепляется за твою шею, за ворот, за линию плеч, словно память о тебе у неё до сих пор связана прежде всего с местами, где тело трещит, ломается, сдаётся. Она резко втягивает воздух, и ты замечаешь, как напрягается у неё челюсть. Она удерживает слова, будто они способны причинить вред уже самим своим появлением. Они все здесь. Под куполом. Среди нарядного люда. Во дворе, где в воздухе до сих пор стоит дым и дурное сладковатое послевкусие костров, а чья-то предусмотрительная воля уже позаботилась о том, чтобы никто не покинул это место раньше срока. Первая мысль, вспыхнувшая в тебе при виде их, так груба и естественна, что почти успокаивает: какого чёрта? Вторая приходит сразу за ней, и она уже принадлежит телу. Сердце спотыкается, даёт лишний удар, и этот толчок отзывается под горлом так явственно, словно ты снова оказалась в пространстве, где воздух способен вдруг стать чьей-то собственностью. Пальцы сами сжимаются. Ногти впиваются в ладонь. Эта маленькая, своя боль удерживает тебя в настоящем. Астарион втягивает воздух так, будто только сейчас вспоминает, что способен дышать. — Ты… — голос его подводит. Он сердито прочищает горло, раздражённый собственным бессилием, и всё же продолжает: — Что ты здесь делаешь? Вопрос этот звучит странно. В нём нет ни упрёка, ни подлинного недоверия. Скорее мучительная, плохо скрытая потребность удостовериться, что ты действительно стоишь перед ним и не рассеешься через миг, как дурной сон, продержавшийся слишком долго. — Я получила приглашение, — отвечаешь ты. Голос твой выходит ниже обычного, суше, чем хотелось бы, и ты сама слышишь, как слова цепляются за горло. — Сначала решила, что это ошибка. Алиса тихо, почти беззвучно усмехается. — Ошибка, — повторяет она, и этого одного слова достаточно, чтобы в нём прозвучало всё её отношение к миру, где подобные совпадения почему-то всегда оказываются слишком тщательно подготовленными. Уилл подаётся чуть ближе. — Мы тоже получили письма, — говорит он ровно. — Все четверо. Разные конверты. Одинаковый смысл. Он не добавляет ничего лишнего. Не сообщает, что искал тебя. Не предлагает сочувствия. Не пытается облегчить происходящее ненужной теплотой. Он просто кладёт на стол ещё один факт, будто только факты способны сейчас удержать реальность от распада. Шэдоухарт делает шаг и останавливается. — Ты исчезла, — констатирует она тихо. В этих двух словах нет ни обвинения, ни жалобы. Лишь та страшная простота, которой иногда обладает правда, когда её наконец произносят вслух. — И теперь стоишь здесь. От этих слов внутри становится тяжело. Не больно. Именно тяжело. Словно под рёбра положили камень. Астарион глядит на твои руки, на воротник, на шею, скользит взглядом по тем местам, где память у него до сих пор хранит иное, исковерканное, хрупкое. Он словно проверяет не твою внешность, а сам факт, что плоть умеет оставаться целой вопреки всему. — Я думал, ты в Амне, — говорит он. И в этих словах вдруг слышится нечто большее, чем простое сведение. Ты понимаешь, что он держался за эту мысль. Что она была ему нужна. Что он сделал из неё одну из тех немногих грубых подпорок, на которых люди с трудом удерживают рассудок. — Я и была в Амне, — отвечаешь ты. — Два года. Число звучит странно буднично. Почти бесстыдно просто. Однако за этой простотой проступает вся тяжесть времени, которое не лечит, а лишь даёт телу научиться носить свои трещины без лишнего шума. Алиса щурится. — И всё же ты здесь. Ты поднимаешь взгляд на купол. Едва заметное дрожание воздуха над двором по-прежнему давит на сознание, как мысль, которую никто не хочет произносить первым. — И вы тоже, — говоришь ты. — Под охраной. Под заклинанием. На празднике, который не должен был состояться в год вроде этого. Уилл коротко кивает в сторону периметра. — Стража не местная. Наёмники и ещё кто-то. Слишком собранные для случайного найма. — А гости ведут себя так, будто им нечего бояться, — тихо замечает Шэдоухарт, переводя взгляд на толпу. — Бояться им есть чего, — отзывается Астарион, и в его голос наконец возвращается знакомая угловатость, тот сухой изгиб интонации, которым он обычно прикрывает всё, что лучше бы никому не видеть. — Просто некоторые люди способны купить себе целый вечер иллюзии. Он произносит это с нарочитой лёгкостью, однако смотрит на тебя так пристально, будто задал бы сейчас ещё множество вопросов, если бы был уверен, что от них мир не треснет окончательно. — Дай угадаю, вдобавок ко всему ты, вероятно, тоже не знаешь, почему оказалась здесь? Гул разговоров по двору становится на миг гуще. Где-то смеются. Где-то звякает бокал. По земле по-прежнему стелется туман, напитанный рыжим отсветом костров. Воздух под куполом сохраняет чрезмерную правильность, и именно эта правильность кажется почти оскорбительной на фоне общей порчи мира. Ты чувствуешь на языке вкус дороги, дыма и чего-то ещё, чего не удаётся определить, потому что оно лежит не на нёбе, а где-то глубже, ближе к памяти. — Я… — начинаешь ты. И одно это короткое слово вдруг оказывается тяжёлым. Шэдоухарт смотрит неотрывно, как будто пытается уловить тот почти незримый миг, в который человек лжёт уже не собеседнику, а самому себе. Астарион делает едва заметное движение, словно хотел подойти ближе, но снова останавливает себя. — Хизер, — говорит он тише. — Такое не бывает случайным. Уилл оглядывает двор, стражу, гостей, поместье. — Нас собрали, — произносит он наконец. — Всех в одном месте, в одно и то же время. Кто-то этого добивался и очень постарался устроить всё, как нужно. Алиса улыбается краем рта. Эта улыбка выходит короткой и острой. — Значит, остаётся всего два варианта. Либо нас решили уберечь. Либо заранее позаботились о том, чтобы никто не ушёл. В этот миг где-то совсем рядом меняется воздух. Почти неощутимо. Так иногда бывает в старых домах, когда они словно прислушиваются к разговору, в котором прозвучало их истинное имя. Ты стоишь перед ними, слишком живая для воспоминания, слишком настоящая для призрака, и с мучительной отчётливостью понимаешь: дело уже давно не в тебе одной и не в случайном пути до богом забытого города. Вас свели сюда с намерением. И теперь самым страшным становится даже не вопрос “почему”. Самым страшным становится вопрос “кто”.

***

Вы стоите слишком тесно для людей, будто бы случайно сведённых одной дорогой и одним вечером. В этой невольной сомкнутости, в том, как ваши плечи почти чертят единую линию, как взгляды не блуждают праздно, но с сухой, привычной точностью пересчитывают ворота, стены, колонны и расстояния между фигурами стражи, уже содержится ответ, который не требуется произносить вслух. Всякий, кому хотя бы однажды доводилось вовремя различить подступающую беду, увидел бы это сразу: вы пришли сюда не за вином, не за огнями и не за тем особым ложным весельем, какое люди так любят разводить над разверстой могилой. Вы пришли, чтобы понять, где отсюда выходят живыми. Первым делает необходимое Астарион. Как и всегда, когда страх подбирается слишком близко и грозит обозначиться в голосе, он прибегает к своему старому, испытанному искусству: возвращает на лицо выражение, достаточно вежливое, достаточно насмешливое и достаточно лёгкое, чтобы оно могло сойти за беспечность. Это ещё не улыбка, а нечто несравненно полезнее её, маска, отлитая когда-то в годы, о которых лучше не спрашивать, и потому сидящая безупречно. — Ладно, — произносит он, и голос его делается суше, ровнее, почти приятнее от этой нарочитой управляемости. — Стоять здесь столбами и таращиться по сторонам кажется мне дурной ролью. Я бы предпочёл иную. Попробуем изобразить таких же безмозглых гостей, как все прочие. Алиса коротко кивает, уже, по всей вероятности, мысленно обойдя двор по кругу и прикинув, где легче всего пролить кровь, а где удобнее всего спрятать следы. — Толпу трогать осторожно, — замечает она. — Дорогие ткани легко мнутся. Люди, укутанные в них, ещё легче пугаются. Шэдоухарт долго смотрит на купол, и в неподвижности её взгляда есть сосредоточенность хирурга, изучающего шов на теле, которое не доверяет ему до конца. — Здесь всё запечатано, — говорит она наконец. — Слишком тщательно. Так не празднуют. Так содержат. — Расходимся парами, — тихо добавляет Уилл, не повышая голоса и всё же заставляя вас слушать. — Не теряем друг друга из виду. Если нас действительно свели здесь намеренно, значит, кому-то важна сама картина нашей реакции. Это разумно. Тело понимает разумные вещи прежде, чем до них успевает дойти ум. Ты чувствуешь, как плечи понемногу отпускает, как дыхание выравнивается, как внутри становится просторнее от одного уже присутствия порядка. Всякая паника любит хаос. Чёткий план уродует ей лицо. — Парами, — повторяет Астарион и скользит по тебе взглядом, быстрым, почти небрежным, однако именно потому особенно ощутимым. — Я с Хизер. Шэдоухарт приоткрывает рот, словно в ней на миг поднимается возражение, но затем, как это и свойственно людям, у которых воля крепче обиды, выбирает смысл. — Я с Уиллом, — отвечает она. — Людей удобнее читать вдвоём. Алиса... — Я обойдусь без пары, — сухо говорит та. — Обычно самое существенное прячется именно там, где скучно. Уилл окидывает двор ещё одним быстрым взглядом, вычисляя ориентиры с той невольной точностью, какую порождают годы дисциплины и слишком частое соседство с дурными исходами. — Если всё пойдёт скверно, собираемся у колонны у ограды. Если туда не пробиться, — у фонаря справа от лестницы. — Как трогательно, — лениво роняет Астарион. — У нас даже назначено место встречи, словно это действительно приём, а не дурно замаскированная западня. Ты уже собираешься двинуться вперёд, когда внезапно осознаёшь, насколько слишком прямо стоишь. В этом положении есть готовность, которой не должно быть у праздного гостя. Напряжение читается по кистям, по шее, по углу поднятого подбородка. Для толпы нужна иная манера держаться: более рассеянная, чуть вялое равнодушие сытых людей, уверенных, что опасность случается с кем-то внизу, за стенами их достатка. Ты заставляешь пальцы разжаться. Астарион замечает это мгновенно. — Не смотри на них так, будто прикидываешь, кого прикончить первой, — бросает он почти не двигая губами. — Я не прикидываю, — так же тихо отвечаешь ты. — Я считаю. Он позволяет себе тень усмешки, хотя ты чувствуешь, что она лишь приколота к лицу, как траурная лента к праздничному платью. Вы входите в толпу. Свет ещё не угас окончательно, однако туман, напитанный дымом костров, уже размывает очертания, и лица вокруг утрачивают определённость, словно каждому здесь дано право спрятать свою подлинную мысль за выгодным поворотом головы, за любезным профилем, за игрой в хорошее воспитание. Платья шуршат, бокалы тонко звенят, смех вспыхивает и оседает, и вся эта зыбкая, нарядная жизнь кажется особенно отвратительной оттого, что ведётся на фоне года, в котором чума успела стать не слухом, но бытом. Первая группа, к которой вы приближаетесь, составлена, кажется, по всем правилам приличного общества: двое мужчин и женщина в светлом платье с меховой накидкой, на лице которой уже навеки поселилось выражение осторожной благожелательности, той самой, что выдаётся в свете вместе с перчатками. Астарион вступает в разговор с безукоризненной плавностью. В нём есть удивительное умение не казаться вторжением. Он входит в чужую беседу так, как входит аромат дорогого вина в сперва пустой бокал: незаметно, но с мгновенным присвоением пространства. — Простите, — произносит он легко, — я всё пытаюсь понять, на что же именно нас пригласили. На праздник, на проповедь или, быть может, на военный совет? Стражи здесь столько, что венки и песни начинают выглядеть подозрительно. Женщина обращает на него взгляд быстрый и пристальный, затем переводит его на тебя. В этом взгляде есть мгновенная задержка, слишком короткая для невежливости и всё же достаточная, чтобы её нельзя было не заметить. — Это лишь... разумные предосторожности, — отвечает она с натянутой мягкостью. — Времена нынче неровные. — Неровные, — повторяет Астарион, как будто слово имеет вкус. — Удивительно. Там, откуда я приехал, в неровные времена обычно стараются избегать торжеств. Один из мужчин кашляет, и этот звук кажется почти честнее всей беседы. — Здесь безопасно, — говорит он, после чего, словно спохватившись, торопливо добавляет: — Нам обещали, что здесь безопасно. Ты цепляешься за это обещали так, как человек цепляется за случайно услышанное имя среди шума. — Кто обещал? — спрашиваешь ты. Женщина улыбается шире. Так иногда закрывают двери перед самым носом, сохраняя превосходные манеры. — Хозяева поместья. — Мы, к слову, до сих пор их не имели удовольствия лицезреть, — замечает Астарион. — Они ведут особенно стыдливый образ жизни? — Они заняты приготовлениями, — отвечает мужчина. — И потом... вы понимаете. Бельтайн. Вечер. Обряд. Подобные вещи начинаются позднее. Слово обряд опускается в воздух с особенной тяжестью. Ты почти физически чувствуешь, как вокруг него сгущается нечто вязкое. — Обряд чего? — осведомляется Астарион. Раздражение на лице женщины проступает наконец сквозь хорошее воспитание, подобно пятну сырости, проступающему под золочёной обивкой. — Благословения, разумеется. Чтобы отвести беду. — Чуму? — спрашиваешь ты. Она смотрит на тебя, и во взгляде её впервые возникает что-то неподдельное. Не знание. Скорее животный страх произнести название вслух и тем самым узаконить его окончательно. — Всё, что... приходит извне, — отвечает она после краткой запинки. Астарион рядом с тобой чуть напрягается. Вы оба слышите в этих словах одно и то же: купол, стража, запертая калитка, тщательно устроенная сухость воздуха внутри. Вольер, в котором притворяются бальной залой. Мужчина, по-видимому испугавшись самого направления беседы, спешит вернуть ей более беззубый вид. — Нам говорили, что приглашены не все. Лишь те, кто может оказаться полезен. — Полезен кому? — спрашиваешь ты. Он моргает. И в этом смущённом, почти детском моргании внезапно становится видно, что собственная его роль здесь не объяснена ему до конца. — Нам велено... помочь друг другу. Пережить это. Астарион улыбается с такой мягкостью, которая всегда предвещает у него жестокость. — Какая умилительная мысль. Стало быть, вас купили воздухом. Женщина вздрагивает. — Это грубо. — Зато, как правило, верно, — отзывается он. Ты уже готова была отойти, не выудив из этих людей ничего, кроме их собственной растерянности, когда чуть в стороне раздаётся иной голос, более низкий и куда лучше владеющий собой. Там стоит мужчина постарше, в тёмном платье без излишней пышности, но с той безукоризненной опрятностью, которая требует от человека не просто денег, а привычки держать собственное лицо под надзором. — Вы задаёте верные вопросы, — говорит он негромко. — Просто не тем, кто способен на них ответить. Астарион поворачивается к нему с ленивой, бархатистой вежливостью, которую он надевает всякий раз, когда намерен резать собеседника не клинком, а интонацией. — Просветите нас, если вам угодно. Мужчина поднимает взгляд к куполу. — Тем, кто воздвиг это. Тем, кто обещал безопасность. Хозяева подобных мест охотно принимают благодарность, но страх они ценят выше. По коже у тебя проходит тонкая, быстрая дрожь. Что-то наконец обретает очертания. — Вы знаете, что здесь происходит? — спрашиваешь ты. Он глядит на тебя пристально, потом едва заметно качает головой. — Я знаю лишь, что нас собрали здесь не ради праздника. Праздник есть ширма, и весьма удобная. Бельтайн всё оправдывает: огонь, песни, столпотворение. В такую ночь легко спрятать то, чему на ином фоне пришлось бы дать название. Астарион издаёт короткий, сухой выдох. — Необходимое, вероятно. — Именно так обычно и называют грязь, когда хотят придать ей вид долга, — спокойно отвечает незнакомец. Ты оглядываешь двор. Шэдоухарт и Уилл беседуют с другой группой, держа тот самый выверенный тон, которым люди добывают правду из настороженных ртов. Алисы не видно вовсе, и одно это уже говорит об успехе её части работы. Астарион наклоняется к тебе ближе. До тебя доходит холодный запах дороги, тонкий след перчаточной кожи, тот сдержанный аромат, который каким-то непостижимым образом не покидает его даже в самых скверных обстоятельствах. На миг всё вокруг становится слишком частным, слишком остро принадлежащим прошлому, чтобы это не раздражало. — Если мы не узнаем правил сейчас, — шепчет он, — нам объяснят их после. На более убедительном языке. Ты не отвечаешь сразу. Смотришь на купол, на стражу, на толпу, которая с удивительной покорностью принимает решётку, если та украшена огнями. — Пойдём дальше, — говоришь ты. — Нужно понять, кто здесь распоряжается. И кто платит. Астарион выпрямляется, возвращая лицу его насмешливую складку. — Наконец-то. Вечер начинает подавать признаки приличия. Он едва успевает договорить, как звук извне ломает воздух. Не одинокий крик, не случайный шум, но целое скопление голосов, прижатых к воротам, сорванных, сиплых, глухо множащихся в пространстве, которое уже давно не принадлежит им. Сначала различима только интонация: хриплая, голодная, наполненная той последней беспомощной яростью, какую рождает крайняя нужда. Затем смысл догоняет звук. — Еды! — У нас дети! — Пустите! — Хоть что-нибудь! Стража по периметру не делает ни единого лишнего движения, и именно эта сдержанность придаёт происходящему особенную мерзость. Плечи становятся жёстче. Руки ложатся ближе к оружию. Взгляд более не принадлежит лицам, но только точкам и траекториям. Так смотрят на надвигающуюся неприятность те, кому заранее позволено пролить кровь и кто уже внутренне согласился с этим. Толпа же не меняется почти вовсе. Голоса продолжают течь, смех вспыхивает среди шёлка и мехов, кто-то касается края бокала, кто-то рассуждает об обряде, и от этой разницы между тем, что творится у ворот, и тем, что сохраняется здесь, внутри, под куполом, воздух вдруг начинает казаться по-настоящему гнилым. У ограды мелькает фигура. Простолюдин. Худой до той последней, унизительной крайности, когда человек уже кажется не телом, а очерком тела, оставшимся после долгого голода. Он цепляется за железо так, будто держится не за прутья, а за отсрочку смерти. Движения его торопливы, беспорядочны, жалки и потому страшно убедительны: так лезут не от злобы, не от дерзости, но оттого, что иных решений в мире больше не осталось. Ему почти удаётся. Он перекидывает ногу через перекладину. Руки дрожат, однако не размыкаются. На одно мгновение он зависает наверху, и ты успеваешь увидеть его лицо. В нём нет ничего, кроме голода. Никакой ярости, никакой вины, никакой мысли, кроме одной, примитивной и неодолимой: туда. Щелчок арбалета оказывается почти будничным. Именно эта будничность ужасает сильнее всего. Болт входит в тело с той оскорбительной лёгкостью, с какой железо находит слабое место в ветхой ткани. Человек срывается и падает на газон. Падение его лишено всякой красоты, всякой театральности, всякого утешительного величия, которое любят приписывать смерти те, кому не доводилось видеть её по-настоящему. Он падает просто и тяжело, как падает вещь, которой отказано в праве держаться. Голова ударяется о землю с тупым звуком, и от этого звука у тебя сводит зубы. Кровь темнеет на траве быстро. И страшнее выстрела, страшнее падения, страшнее даже самой смерти оказывается то, что почти никто вокруг не реагирует. Люди не оборачиваются, не вскрикивают, не отступают в ужасе. Под куполом продолжается отдельная жизнь, где гибель бедняка весит не больше, чем шорох юбки или звук ложки о фарфор. Астарион рядом резко выдыхает носом. — Прелестно, — произносит он тихо. — Вот вам и безопасность. Ты уже идёшь к воротам, потому что тело, как это часто бывает, выбирает прежде рассудка. Внутри поднимается старая ясность, сухая и беспощадная: если здесь убивают голодного за попытку перелезть ограду, значит, речь шла не о чуме. Речь шла о порядке. О том порядке, в котором сытые прежде всего защищаются от чужого отчаяния. Стражник поднимает руку, преграждая путь. — Стоять. Лицо его обезличено службой до такой степени, что кажется почти плоским. На нём нет ни злобы, ни стыда, ни следа недавно совершённого убийства. — Там человек, — говоришь ты. — Возвращайтесь к гостям, — отвечает он тоном, каким отгоняют назойливое животное от хозяйского крыльца. — Это не ваше дело. Астарион делает полшага вперёд. Улыбка по-прежнему на месте, зато взгляд его лишён даже тени учтивости. — Любопытная логика. Мы приглашены. Нас держат под куполом. Нас уверяют в безопасности. И тут же убивают человека на ваших же воротах, как птицу на изгороди. Почему же это не наше дело? — Вам велено отойти, — повторяет стражник. К этому времени Шэдоухарт и Уилл уже подходят, быстро, без беготни, с той собранностью, которая появляется у людей не в минуту испуга, а в минуту понимания, что испуг больше ничего не решает. — Что произошло? — спрашивает Уилл. — Произошло именно то, что всегда происходит в местах с красивыми словами и строгой охраной, — отвечает Астарион. — Мы увидели, как здесь обходятся с голодными. Шэдоухарт переводит взгляд на траву за воротами. И тут мир впервые выворачивается чуть заметнее, чем дозволено здравому смыслу. Там ничего нет. Ни тела. Ни крови. Ни арбалетного болта. Ни примятой травы. Газон лежит ровно и безукоризненно, как будто на нём никогда не обрывалась чужая жизнь. Ворота те же. Туман тот же. Двор полон всё того же блестящего людского сборища. Даже стража будто стоит чуть иначе, будто место, на котором только что был совершён выстрел, решило забыть собственную историю. Ты моргаешь. Это не помогает. — Здесь пусто, — тихо произносит Уилл, и в голосе его нет утешения, нет неверия, одна только сухая регистрация факта, который тем страшнее, чем меньше в нём места для толкования. Астарион делает короткий шаг в сторону, словно желая снова ухватиться за ход событий, но стражник, только что преграждавший вам путь, уже исчез из поля зрения столь бесшумно и чисто, что сама память о его присутствии начинает казаться сомнительной. И именно в этот миг ты вспоминаешь иную подробность. Ещё секунду назад у пояса одного из охранников висел том. Толстый, тяжёлый, в потёртой коже, со старой застёжкой. То был не журнал, не опись, не какая-нибудь скучная книга хозяйственного надзора. В нём ощущалась принадлежность к делу более глубокому, к тому роду предметов, которые носят при себе не служаки, но надзиратели над самой тканью происходящего. И надпись на корешке... Ты успела заметить её. Успела узнать. Глубинная речь. Даже написанная аккуратно, она никогда не выглядит вполне человеческой. Знаки в ней не лежат на поверхности, а словно царапают её, желая войти глубже. В них слишком много зацепки, слишком много угла, слишком мало того мирного удобства, к какому приучены глаза. Ты открываешь рот, и вопрос уже поднимается к губам, однако в тот же миг рядом с тобой вновь оказывается стражник. Не с шумом. Не с торопливостью. Он просто возникает на расстоянии, которое для охранника уже неприлично мало, если только он не желает, чтобы сказанное услышал один человек и никто больше. — Не задавай этого вслух, — говорит он тихо. Именно ровность его голоса заставляет кожу покрыться холодной рябью. Угрозы, высказанные прямо, по-своему даже великодушны. Это же было предупреждение из тех, что несут в себе уже готовое наказание. — Где он? — спрашиваешь ты. Ты не произносишь труп. Ты не желаешь закреплять слово в воздухе. Стражник смотрит на тебя не в глаза даже, а в лицо целиком, словно сверяет тебя с каким-то внутренним списком. — Ты увидела довольно. Шэдоухарт рядом тоже успела уловить главное. — Книга, — тихо говорит она. — Что это за... Стражник быстро переводит взгляд на неё, затем возвращает его к тебе. — Не здесь. Уилл подходит ещё ближе. Голос его остаётся спокойным, но это спокойствие не умиротворяет. Оно служит рукоятью, за которую человек держится, чтобы не сорваться в преждевременное действие. — Нам было велено прийти сюда, — говорит он. — Мы слышали крики. Мы видели выстрел. Извольте объяснить, что именно происходит. Стражник отвечает опять не ему, а тебе. — Ты получила приглашение. Ты внутри. Следуй порядку. Астарион издаёт короткий смешок, в котором нет веселья. — Какая восхитительная система. Первое правило, надо полагать, состоит в том, чтобы не замечать бедняков, пока они не коснутся забора. Стражник не удостаивает это репликой. Ты переводишь взгляд обратно на газон. На ворота. На толпу, которая по-прежнему живёт так, словно ничего не случилось, и именно теперь до тебя доходит самое скверное из всего. Под куполом можно удерживать не только воздух. Под куполом можно удерживать видимость. Скрывать событие. Снимать его с поверхности мира так, как снимают пятно со скатерти прежде, чем гости успеют обернуться. Не уничтожать случившееся, но лишать его права быть общим знанием. — Ты уверена, что это было? — тихо спрашивает Шэдоухарт. И вопрос её, при всей жестокости, честен. — Я слышала выстрел, — отвечаешь ты. — Я видела, как он упал. Уилл смотрит на купол уже иначе. Не как на защиту. Как на устройство отбора, решающее, чему дозволено стать действительностью. — Значит, нас держат внутри конструкции, — медленно произносит он, — которая определяет не только то, что происходит, но и то, что мы имеем право заметить. Астарион склоняется к тебе чуть ближе. — Магия, — шепчет он. — Либо магия, либо коллективное безумие, а второе обычно обходится дороже. Ты не отвечаешь. Потому что он прав. Потому что привычность этого вывода не делает его легче. Потому что шум за воротами теперь звучит тише, будто кто-то уже прикрыл его сырой тканью, и в этом приглушении есть что-то особенно чудовищное: словно сам мир по эту сторону ограды решил, что достаточно услышал о чужом голоде. Ты смотришь на стражу, на купол, на гладкую траву, на людей, которые продолжают беседовать среди дыма и огней, и понимаешь с болезненной ясностью, что здесь умеют убирать не только тела. Здесь умеют убирать свидетельство. Здесь умеют лишать событие памяти. И если под этим сводом можно так бесследно стереть падение одного отчаявшегося человека, то, быть может, и воспоминание о том, как именно тебя привели сюда, устроено по тому же самому мерзкому принципу.

***

В голове у тебя начинает мутиться. Это приходит без всякой поэтичности, без той изящной слабости, какую любят приписывать обмороку люди, никогда по-настоящему не испытывавшие, что значит на несколько тяжёлых мгновений утратить власть над собственным восприятием. Сознание словно перегрето изнутри; мысли скользят медленно, вязко, с неприятной задержкой, будто сам мозг отделён теперь от черепа тончайшей, чужеродной плёнкой. Воздуха вокруг слишком много, и весь он принадлежит не тебе. Голоса множатся, наслаиваются, касаются слуха с назойливой настойчивостью. Хуже всего то, что каждое слово здесь будто уже заранее включено в порядок вещей, где увиденное дозволено отменить одним лишь равнодушным молчанием. Ничего не было. Хотя было. Ты моргаешь дольше обычного, и в эту краткую тьму между взглядом и взглядом тебе чудится, будто туман под куполом успел сгуститься ещё сильнее. Дым от костров за воротами всё равно просачивается сюда, вопреки защите, вопреки порядку, вопреки той сухой и искусственной чистоте, которой дышит этот двор; он тянется тонкой, грязноватой жилкой сквозь воздух и оседает в горле знакомой храмовой гарью, тем самым тяжёлым привкусом воска и копоти, какой въедается в камень, если слишком долго жечь свечи перед алтарём, уже давно переставшим быть местом молитвы. Астарион говорит что-то вполголоса. Ты видишь, как движутся его губы, как на лице у него удерживается эта тонкая, вынужденная кривизна, однако слова достигают тебя не сразу, а с той мучительной задержкой, которая сама по себе уже кажется признаком чего-то нездорового. Уилл вновь окидывает взглядом периметр, как человек, не способный поверить в чудо и потому ищущий в любой конструкции шов, рычаг, скрытую защёлку, ту единственную точку, коснувшись которой можно будет заставить весь обман дать трещину. Шэдоухарт стоит чуть ближе к тебе, чем того требует простая учтивость, и это ощущается почти телом: она выбрала такое расстояние, с которого успеет подхватить, если мир вдруг снова уйдёт у тебя из-под ног. И он действительно уходит. Лишь на долю мгновения. Небольшой крен. Едва заметное смещение, однако желудок тут же успевает отвергнуть эту перемену с древней и безошибочной уверенностью плоти: так быть не должно. И тогда дверь особняка открывается. Двор меняется мгновенно. Так меняется толпа, когда ей дан знак, хотя сам знак ещё почти неразличим для тех, кто не привык следить за подобными вещами. Разговоры не стихают вовсе, но поворачиваются в иную сторону; смех теряет беспечность и становится выверенным; руки, держащие бокалы, словно по негласной команде поднимаются выше, дабы каждый жест говорил то, что от него требуют: я спокоен, я доволен, мне здесь место. На пороге появляется женщина. Она выходит неторопливо, с тем совершенным отсутствием спешки, которое бывает у людей, слишком давно привыкших считать любое пространство продолжением собственной воли. В ней нет и следа той напряжённости, какую могли бы внушить чума, крики у ворот, исчезновение убитого и весь этот отвратительный купол, под которым даже событие можно, по-видимому, отозвать обратно, если оно нарушает чью-то тщательно выстроенную церемонию. Подняв руки, она заставляет этот жест зазвучать в воздухе, словно слово. В нём нет приветствия. Нет ласки. Есть отточенная, прекрасная до неприличия команда вниманию. Толпа отвечает восторгом. Хлопки расходятся по двору волной, тяжёлой, вязкой, почти липкой по своему звучанию. Откуда-то сразу с нескольких сторон доносится: — Госпожа София! — Госпожа София! В этой радости слишком много старания. Так радуются не из любви, а из нужды. Так приветствуют тех, кому уже заплатили доверием и кто обязан, во что бы то ни стало, оправдать купленную иллюзию. Софии на вид лет пятьдесят, быть может, чуть более, однако возраст её читается не морщинами и не слабостью телесных линий, а той укоренившейся уверенностью, с какой она носит собственное тело, словно давным-давно избавилась от необходимости кому-либо доказывать свою живость. Светлые волосы уложены без лишней затейливости, но с той завершённостью, которая сама по себе свидетельствует о власти. Платье на ней дорого в истинном смысле слова: не кричаще, не пышно, но так, как дорога вещь, знающая себе цену. Ткань ниспадает послушно и тяжело. Меховая шаль лежит на локтях не для тепла, но как печать положения. Диадема на голове не просто украшает её. Она утверждает её право быть увиденной. Камни в ней мерцают сквозь туман ровно и спокойно, с неприятной устойчивостью живых глаз. Украшений много, и в иной год, в иной обстановке подобная щедрость показалась бы чрезмерной; здесь же, среди чумного воздуха, голодных криков за воротами и недавней, уже отменённой чужой смерти, этот избыток приобретает почти кощунственную законность. На ней всё выглядит дозволенным. Ты смотришь на неё и с внезапной ясностью понимаешь то, что едва ли сумела бы доказать словами: перед тобой не просто хозяйка богатого дома. Есть в ней нечто, что ускользает от обыденной человеческой природы. Не по облику, но по самому ощущению её присутствия. Воздух вокруг неё как будто уплотняется и очищается, становится более собранным, более послушным. В её движениях нет той мелкой случайности, что неизменно сопровождает жизнь обычного тела. Всё в ней выверено настолько, что это уже начинает казаться неестественным. София улыбается. Улыбка её широка, правильна и рассчитана на многих сразу. Она раскидывается по толпе, точно сеть. — Друзья мои, — произносит она, и голос её звучит так далеко и так свободно, будто сам двор служит ему резонатором. — Как отрадно видеть вас здесь. Как отрадно знать, что вы нашли в себе мужество прийти. Слово мужество падает в толпу с мягкостью комплимента и тяжестью обязательства. В нём уже содержится право требовать большего. — С Бельтайном вас, — продолжает она. — С праздником огня, обновления и жизни. На слове жизни в тебе что-то коротко, больно сжимается. Год чумы за стенами. Голодные вопли за воротами. Трава, ещё недавно принявшая кровь. И всё это перекрывается словом, произнесённым с такой гладкой уверенностью, будто речь идёт о дорогой посуде, выставленной к столу. София делает паузу. Толпа замирает с тем сосредоточенным, преданным ожиданием, какое можно наблюдать у голодного зверя, если ему на виду держат кусок мяса и приучили ждать команды. — Сегодня, — говорит она тише, и это тихое звучание властно сужает весь остальной шум, — произойдёт нечто величественное. Нечто прекрасное. Нечто такое, что останется с вами навеки. Кто-то ахает. Кто-то вновь начинает хлопать. Чьи-то пальцы нервно стучат по стеклу бокала. Всё вокруг обретает ту особую дрожь, какая появляется в людской массе, когда ей обещают зрелище и ещё не сообщают цены. — Я рада приветствовать каждого, кто получил моё приглашение, — прибавляет София. На слове каждого тебе вдруг чудится внутреннее сжатие, словно купол над двором на мгновение становится теснее, хотя, разумеется, ничего подобного нельзя было бы доказать. — “Каждого”, — тихо произносит Уилл, едва шевеля губами. — Значит, выбор был сделан сознательно. — И заранее сверен, — отвечает Шэдоухарт так же тихо. Астарион смотрит на Софию молча. На лице его ещё сохраняется привычная изогнутая вежливость, однако теперь в ней больше настороженности, чем насмешки. Он не терпит тех редких людей, кому удаётся держать комнату так, что сама ирония при них на миг теряет остроту. — Величественное, — шепчет он. — Следовательно, кому-то вскоре станет дурно. Очень дурно. Ты не успеваешь ему ответить. Потому что справа, у одной из колонн, замечаешь другую фигуру. Молодая женщина. Лет двадцати пяти, не более. Волосы у неё длинные, чёрные, и в тумане эта тьма кажется слишком плотной, слишком цельной, будто впитывает свет, а не отражает его. Платье красное. Его покрой сразу выдаёт иную моду, иное время, иное понятие о женской фигуре: линия талии, рукава, посадка на плечах, сама тяжесть ткани принадлежат эпохе, которая здесь могла бы сойти за маскарад, если бы на ней всё это не выглядело настолько естественно. В ней нет ни малейшего усилия казаться. Она словно и вправду пришла из другого десятилетия или из какого-то забытого слоя того же самого мира, где привычки застревают дольше, чем жизнь. Она пьёт вино прямо из горлышка бутылки. Спокойно. Открыто. Без всякого желания прикрыть этот жест светской осторожностью. Глоток за глотком, с той прямотой, какая бывает у людей, уже переставших торговаться с завтрашним днём. Толпа её не замечает. Или делает вид, что не замечает. В обществе всегда есть такие существа, чьё существование предпочитают не подтверждать до тех пор, пока оно само не прорвёт оболочку приличий. У её пояса висит кинжал. Не кухонный нож. Не драгоценная безделица. Это вещь, сделанная для точного, окончательного употребления. Слишком красивая, чтобы быть грубой, и слишком злая по очертаниям, чтобы служить одним украшением. Рукоять покрыта узором, не похожим на местную работу; лезвие узкое, изогнутое с той деловой изящностью, которая сразу подсказывает назначение: входить туда, куда его не следовало бы впускать. Тошнота подступает к тебе не от дыма и не от вина. Это чувство иного рода. Глухое, внутреннее отвращение, какое рождается не от уродства, но от слишком явного нарушения порядка. В ней всё слегка не так. Кожа слишком ровна для лица, живущего в городе, где целый год гуляет болезнь. Спокойствие её глаз неестественно. Манера держаться внешне расслабленна, однако в ней нет обычной человеческой рассеянности. В её покое угадывается хищная бережливость движений. Так стоит зверь возле клетки, давно уже изучивший все способы открыть её изнутри. — У колонны, — говоришь ты почти беззвучно, обращаясь к Астариону. — Чёрные волосы. Кинжал. Он даже не переспрашивает. Взгляд его сразу находит нужную фигуру, и ты видишь, как лицо его изменяется. На кратчайший миг в нём мелькает то знание, которое приходит лишь к людям, успевшим убедиться на собственном опыте, сколь часто красота является в сопровождении ножа. — Вижу, — тихо отвечает он. — Она не отсюда. — И не из стражи, — говорит Шэдоухарт, тоже успевшая её заметить. Уилл смотрит сперва на саму женщину, затем на кинжал, затем на бутылку в её руке. — Для гостьи она слишком уверена в себе, — произносит он. Ты смотришь на неё, и в животе снова ложится тот самый камень, тяжёлый и неподвижный, из которого состоит всякое мучительное узнавание. Что-то в тебе уже знает эту фигуру, уже дёргается навстречу воспоминанию, но память не желает подходить ближе, словно боится собственной осведомлённости. Женщина делает ещё один глоток, вытирает рот тыльной стороной ладони, потом поднимает взгляд. Смотрит прямо на тебя. Без удивления. Без любопытства. Спокойно и точно, как смотрят на предмет, чьё назначение уже известно. И ты понимаешь ещё одну вещь. София, вероятно, хозяйка дома. Лицо обряда. Видимая вершина здешнего порядка. Но эта черноволосая женщина, стоящая у колонны с бутылкой и ножом, похожа на часть того, чему только предстоит начаться. Пока вы смотрите на неё, София успевает закончить речь. Толпа снова разражается рукоплесканиями, восторг её звучит столь же усердно, сколь и прежде, а затем хозяйка разворачивается и исчезает в глубине особняка с той естественностью, будто весь этот двор был для неё лишь просторной передней. Дверь поглощает её быстро. И вместе с этим меняется сам ритм двора: люди, не сговариваясь, начинают двигаться вслед за ней, как вода стекает по наклону, если ей указали русло. Шуршат юбки, позвякивает металл украшений, слышатся учтивые обрывки фраз, сухие смешки, вежливые извинения. Стража остаётся на местах. Она держит ограду, ворота, купол, воздух. — Сейчас, — говорит Уилл. Это не приказ, а уже принятое решение. Астарион быстро оглядывает периметр. — Под шумок, — отзывается он, — единственное, на что вообще стоит рассчитывать. Шэдоухарт коротко кивает. Вы двигаетесь к колонне в тот самый миг, когда толпа отворачивается. Чужое движение укрывает вас лучше любой предосторожности: шум работает занавесью, взгляды липнут к дверям, за которыми исчезла хозяйка, и на краткое время весь двор словно соглашается вас не замечать. Под рубахой у тебя неприятно остывает пот. Тело умеет распознавать приближение контакта задолго до того, как разум подберёт для этого подходящее слово. Черноволосая не уходит. В ней нет ни торопливости, ни видимого интереса к дому, ни той поддельной приподнятости, какой теперь уже заражена почти вся толпа. Вид у неё такой, словно она заранее видела, чем окончится этот вечер, и заскучала ещё прежде, чем всё началось. Она по-прежнему держит бутылку. Пьёт. Глоток. Пауза. Ещё глоток. Ни смущения, ни желания понравиться. Только способ удерживать окружающий мир на длине вытянутой руки. Ты останавливаешься на том расстоянии, где уже можно различить чужое дыхание, но ещё нет нужды немедленно решать, станет ли разговор прикрытием для насилия. Астарион заговаривает первым. Как и почти всегда, когда напряжение нужно перехватить раньше, чем оно начнёт распоряжаться телами. — Добрый вечер, — произносит он гладко, и в его голосе появляется то шёлковое скольжение, за которым обычно прячется готовность к уколу. — Судя по вашему виду, вы — либо единственный честный человек в этом дворе, либо наиболее опасный. Она переводит на него взгляд. Медленно. Слишком медленно. Смотрит не на лицо даже, а как будто по частям: линия плеч, посадка головы, руки, манера стоять. Затем обращает этот же взгляд на тебя. Это ощущается почти физически. Не страхом. Чем-то более неприятным. Как прикосновение мокрой ткани к обнажённой шее. Она вас видит. Она действительно вас видит. Стало быть, она — не мираж. И если вы все не сошли с ума под этим куполом, значит, именно здесь, у колонны, обнаружилась наконец одна из немногих вещей, чьё существование не желает быть отменённым. Она делает ещё глоток, вытирает рот ладонью. Улыбка, появляющаяся у неё после этого, не имеет в себе ничего красивого. Такие улыбки появляются не от радости. Они появляются, как приступ. — Всё опять, — говорит она спокойно. — Всё одно и то же. Шэдоухарт коротко втягивает воздух. Подобные фразы всегда раздражают её, и вполне справедливо: в них слишком часто прячут либо дешевое пророчество, либо удобную уклончивость. — Что именно опять? — спрашивает Уилл, удерживая голос в деловой ровности. — Вы нас с кем-то спутали? Черноволосая издаёт тихий звук, нечто среднее между хмыканьем и смешком, словно сама постановка вопроса кажется ей почти оскорбительной в своей невинности. — Спутала? Нет. Вы просто всякий раз воображаете, будто явились первыми. Астарион щурится. — Простите, — говорит он, — я обычно предпочитаю быть первым только там, где имеются зеркало и безопасный выход. Здесь, похоже, не предусмотрено ни того, ни другого. На секунду её улыбка становится шире, почти живой, почти даже обаятельной, и именно это делает её ещё неприятнее. Она ломается на лице слишком быстро. — Понимаешь, — произносит она, и обращение это звучит не как жест к собеседнику, но как старая привычка говорить с пустотой, — купол, гости, крики за воротами, хозяйка с диадемой, обещание величественного... Всё должно быть красиво, покуда не станет мокро. У тебя под рёбрами сразу же что-то сжимается. Смысл слишком ясен. — Кто вы? — спрашиваешь ты. — И почему говорите так, будто это уже было? Она глядит на тебя дольше, чем на остальных. Во взгляде её возникает что-то неприятно близкое, словно она нащупала в тебе шрам, который ей самой уже знаком. — Я? — она пожимает плечами. — Я — никто. Сегодня это удобнее всего. Не иметь имени, намерения, ставки. Прекрасное состояние для того, кого уже однажды перемололо. — Это не ответ, — тихо и жёстко замечает Шэдоухарт. — Лучший из имеющихся у меня сегодня, — отвечает та и вновь прикладывается к бутылке. Пьёт она с той бессмысленной настойчивостью, с какой иногда пытаются залить внутреннюю пустоту, которая никогда, разумеется, не заполняется вином. Уилл переводит взгляд на кинжал. — Для праздника? — спрашивает он. Она опускает глаза на оружие с видом человека, на миг вспомнившего о предмете, который давно стал продолжением тела. — Для скуки, — отвечает она. — Праздники без крови быстро теряют форму. Вы ведь это знаете. Просто вам нравится делать вид, что нет. Астарион подаётся чуть ближе и замирает. Он тоже понял главное: перед вами не светская пьяница и не чудачка для украшения чужого вечера. Перед вами существо, удерживающееся на поверхности лишь несколькими уцелевшими креплениями, и одно из них, по всей видимости, связано с разрушением. — Вы получили приглашение? — спрашивает он. Она смеётся снова, теперь громче. На миг в ней вспыхивает та болезненная, почти маниакальная живость, какая пугает сильнее любой открытой ярости. — Мы все здесь по приглашению, милый. Даже те, кто упорно убеждают себя, что пришли сами. Ты чувствуешь, как пальцы невольно тянутся к месту, где могло бы лежать письмо. Останавливаешь себя. — Вы знаете Софию? — спрашиваешь ты. Черноволосая переводит взгляд туда, куда уже втягивается толпа. — “Знаю”, — повторяет она задумчиво. — Примерно так же, как знают лихорадку. Или нож. Или дурную привычку притворяться, будто всё ещё под контролем, пока внизу кто-то кашляет кровью. Шэдоухарт делает шаг ближе. В ней заметно усилие, с которым она удерживает раздражение внутри. — Тогда скажите прямо, что здесь будет. Черноволосая склоняет голову набок. Улыбка исчезает. Лицо её становится внезапно усталым, почти пустым. — Будет обычное, — говорит она. — Люди в красивом станут смотреть, как люди в грязном умирают. Потом начнут умирать и люди в красивом. Тогда всем срочно понадобится смысл. Возникнет обряд. Возникнет величие. Возникнет благородное объяснение. Его всегда придумывают после крови. Чтобы не слишком ясно помнить, чем все были на самом деле. — У вас редкий дар сообщать приятные вещи, — тихо замечает Астарион. И вдруг она оживляется резко, почти судорожно. Глаза её вспыхивают, речь убыстряется. — Приятные? Настроение — тоже часть обряда. Ты улыбаешься — и тебя не трогают первым. Ты печальна — и тебя называют неблагодарной. Ты молчишь — и тебе уже назначают вину. Всё это не ново. Меняются только ткани, причёски и слова. Так же внезапно, как вспыхнула, она и гаснет. Взгляд её на миг уходит внутрь, плечи тяжелеют. — Я устала, — произносит она почти обыденно. — Но они всё равно зовут. Всегда. В голове у тебя снова начинает плыть, однако теперь это уже не то пустое, дурное помрачение от чужого воздуха и лишних голосов. Теперь внутри медленно, неотвратимо складывается узор. Куски пазла, которым ты не позволяла приблизиться друг к другу, сами начинают находить своё место. — Кто они? — спрашиваешь ты. Она смотрит на тебя с таким выражением, словно ответ ей приходится буквально вытаскивать из глубины, где он успел зарасти болью. — Хозяева, — говорит она. — Тот, кто сидит под куполом. Тот, кому нравится повторение. Тот, кто пишет приглашения так, что ты всё равно приходишь. После этого она делает последний глоток, опустошая бутылку до конца, и, не удостаивая жест вниманием, протягивает пустое стекло проходящему мимо гостю. Тот берёт его машинально, даже не осмыслив происходящего, и продолжает идти к дверям особняка, уже став частью общего потока. Черноволосая снова смотрит на вас. — Идёте? — спрашивает она. — Или намерены остаться здесь, пока вам ещё раз объяснят, что ничего не произошло? — Мы идём, — тихо отвечает Уилл. — И вы пойдёте с нами. Она улыбается, и в этой улыбке нет даже намёка на радость. — Разумеется. Всё опять. Всё по тому же кругу. И тут тебя с неприятной, почти телесной ясностью пронзает узнавание: от её голоса сводит живот так же, как сводит его от давно забытой, но однажды пережитой угрозы. Это чувство знакомо не словам, а телу. Так бывает, когда в новой комнате вдруг слышишь интонацию двери, когда-то уже захлопнувшейся у тебя за спиной.

***

Вы входите внутрь вместе с остальными, и дом принимает вас с той безукоризненной учтивостью, какая всего страшнее именно там, где за любезностью уже заранее приготовлено принуждение. Прежде всего в лицо ударяет тепло. Оно охватывает сразу, плотно, почти оскорбительно, и на коже мгновенно выступает липкая память улицы: дым, сырость, осевшая на воротнике копоть, влажный холод, ещё не успевший отступить из складок одежды. Затем приходят запахи. Воск, полированное дерево, густой парфюм, слишком тяжёлый для простого гостеприимства и потому будто бы нарочно подвешенный в воздухе, чтобы каждый, кто переступил этот порог, невольно вдохнул вместе с ним чужую власть. Под ногами пружинит ковёр, плотный, дорогой, безукоризненно чистый, и от одного прикосновения подошвы к его ворсу в голове вспыхивает неприятная, почти постыдная мысль: здесь, вероятно, моют полы чаще, чем где-нибудь за воротами живые люди успевают омыть руки перед тем, как коснуться хлеба или покойника. Вестибюль огромен. Однако размеры его служат не для торжественности, а для подчинения. Всё здесь выстроено с расчётом, чтобы человек, едва войдя, внутренне уменьшился. Стены обшиты резным деревом; узоры на них так мелки, так старательно выведены, что в какой-то миг начинает чудиться: мастерство приложено сюда не ради одной лишь красоты, но ради самой идеи порядка, которому должно покоряться всё, даже глаз. Плотные портьеры закрывают окна с мрачной добросовестностью заговорщиков. За ними можно не видеть того, что происходит снаружи. За ними легче верить, что крики за воротами принадлежат иному миру, не имеющему права нарушать здешнюю церемонию. Золотые канделябры горят ровно, почти благочестиво. Над головой висит хрустальная люстра, и в её неподвижном великолепии есть что-то угрожающее. Она подобна прекрасно устроенной опасности: дорогая, хрупкая, вся составленная из света и стекла, она вместе с тем внушает уверенность, что, сорвись она вниз, смерть её была бы аккуратной, почти изящной, как всё в этом доме. Где-то впереди продолжает говорить София. Голос её катится по залам с той гладкой, маслянистой лёгкостью, какая свойственна словам, заранее уверенным в своём праве быть услышанными. До вас долетают лишь отдельные звенья её речи: праздник, обновление, особая честь, благословение. Толпа впитывает их с послушной жадностью, точно этим людям только что выдали новую легенду взамен воздуха, без которой им уже невозможно будет дышать. И тогда вы понимаете, что Алисы с вами нет. — Где Алиса? — спрашиваешь ты. Вопрос этот вырывается почти сам, прежде мысли, и от него все сразу оглядываются, хотя уже заранее ясно, что взгляд не найдёт желаемого. — Держитесь рядом, — говорит Уилл, понижая голос. Он смотрит не на вас. Он смотрит в пространство, в лестницу, в двери, в повороты коридоров, в те места, где дом может внезапно обнажить характер. — Здесь слишком много углов. — И слишком мало исходов, — тихо отвечает Астарион. Голос его по-прежнему собран, однако в этой собранности давно уже не осталось игры. — Очаровательный особняк. У него взгляд хозяина. Шэдоухарт быстро обводит глазами двери, лестничный пролёт, дальние арки, тёмные коридорные устья. — Купол здесь тоже чувствуется, — шепчет она. — Он не остался снаружи. Ты киваешь, хотя тело уже начинает сбоить по-своему. Горло пересохло, как после долгого бега. Людей вокруг слишком много. Запахов слишком много. Всё вокруг чрезмерно: жар, золото, ткань, воск, дыхание чужих тел, и на этом фоне мысль о том, что за стенами целый год ходит чума, а здесь горит люстра, кажется настолько омерзительно ясной, что от неё хочется зажмуриться. Ты почти невольно ищешь глазами черноволосую. Она должна быть где-то рядом. Память удерживает слишком отчётливо её красное платье, бутылку у рта, хищную плавность неподвижной фигуры, кинжал на поясе, сам тот странный род присутствия, какой не растворяется просто так в толпе. Ты оборачиваешься. Никого. Поначалу разум ещё пытается выдать этому обыденное объяснение. Перекрыта чужими плечами. Отстала на шаг. Ушла к стене. Ты смещаешься, стараясь поймать между меховыми накидками и тёмными камзолами хоть один красный отблеск ткани. Ничего. Ты поворачиваешь голову резче, и мир на мгновение расплывается. Лица тянутся, словно мазки по сырому холсту. Люстра даёт лёгкое двоение. Канделябры оставляют в воздухе золотистые полосы, как если бы свет стал чуть гуще обычного и медленнее успевал за взглядом. — Где она? — спрашиваешь ты уже тише. Астарион смотрит туда же. Моргает раз. Потом ещё раз. Так моргают люди, которым ум отказывается уступить очевидное. — Какая... — начинает он, и в тот же миг понимает сам. — Та, с бутылкой. Шэдоухарт оборачивается. Лицо её сразу становится жёстче. — Её нет. — Значит, — ровно произносит Уилл, — либо её здесь не было в том смысле, в каком мы решили, либо она не желает, чтобы мы удержали её рядом. Астарион коротко выдыхает сквозь нос. — Превосходно. Теперь у нас вдобавок имеется ещё и призрак с дурным нравом. Ты не успеваешь ни согласиться, ни возразить. Потому что София хлопает в ладоши. Звук этот не должен был бы иметь никакой особой власти. Обычный хлопок, сухое соприкосновение ладоней, жест, которым хозяйка требует внимания. И всё же он проходит по залу с такой решительностью, что становится ясно: это не просто знак. Это — команда. Это — щелчок замка. Удар печати. Последняя незримая черта, проведённая между тем, что ещё принадлежало вашей воле, и тем, что уже отнято. Толпа замирает мгновенно. И именно это оказывается хуже всего. Люди останавливаются слишком быстро, слишком полно, так, будто внутри каждого одновременно сработал один и тот же механизм, не спрашивая ни желания, ни смысла. Ты чувствуешь, как воздух густеет. Он не исчезает, не становится невозможным для дыхания. Но в нём появляется вязкость, тяжесть, будто само пространство слегка подогрели до того состояния, в котором каждый вдох уже требует усилия, точно ты тянешь его сквозь мокрую ткань. София улыбается. Она смотрит сразу на всех, словно лица для неё давно уже потеряли свою отдельность и превратились в одно общее, послушное ей множество. — Дорогие мои, — произносит она мягко. — Благодарю вас. Голос её входит в слух легко, почти ласково, как тёплая вода. Однако в этой ласке нет утешения. В ней есть усыпление. — Сейчас, — продолжает София, — начнётся то, ради чего вы здесь. По коже пробегает короткий, колючий холод. Это ещё не страх. Это телесное предвестие. То самое узнавание, когда плоть раньше сознания понимает: сейчас у неё отнимут право распоряжаться собой. Астарион рядом напрягается весь разом и делает шаг к тебе. Он по-прежнему не касается сразу, будто последним усилием держится за прежнюю осторожность, и всё же становится так близко, что тепло его тела ощущается сквозь ткань, как сквозь тонкую перегородку. — Хизер, — говорит он тихо. — Смотри на меня. Ты пытаешься. В самом деле пытаешься. Но взгляд застревает. Не на Софии даже. На люстре. На огнях свечей. На золоте. На резном дереве. На всех этих вещах, слишком правильных, слишком завершённых, слишком безупречно дорогих, чтобы окончательно поверить в их вещественность. Всё вокруг кажется не интерьером, а тщательно подготовленным доводом в пользу чужой воли. В голове начинает подниматься шум. Глухой. Тёплый. Такой, словно в уши медленно вливают воск. Ты делаешь вдох. Он не завершается. Пробуешь снова. Мир едва заметно наклоняется. — Что вы... — начинает Уилл. Голос его доносится издали, хотя стоит он всего в нескольких шагах. Так звучат люди уже из-за стены, которая опустилась незаметно. Шэдоухарт успевает сказать: — Это заклина... И слово рассыпается прежде, чем успевает обрести конец. Не потому, что кто-то оборвал её. Потому что звук перестаёт складываться в смысл. Ноги становятся чужими. Колени поддаются с той мягкой, предательской покорностью, какая бывает у ткани, слишком долго державшей форму и вдруг намокшей насквозь. В животе возникает пустота, ровная, холодная, геометрически правильная, как если бы внутренности уже начали освобождать место для обморока, который идёт не сверху и не снизу, а сразу отовсюду. Рука дёргается в поиске опоры. Пальцы поднимаются, ловят воздух, не находят ничего. И тогда Астарион наконец движется резко, без оглядки, без той вечной внутренней задержки, которой он обычно отделяет себя от порыва. Пальцы его смыкаются на твоём предплечье. Хватка крепкая, тёплая, живая. Человеческая до боли. — Хизер, — говорит он жёстко. — Дыши. Ты слышишь меня? Дыши! Ты слышишь. Но тело уже уходит из-под власти слов. Оно отступает туда, где никакая команда не имеет веса. Так уходит свет, когда его гасят не медленно, а одним движением, без перехода и без милосердия. Последним ты видишь лицо Софии. Спокойное. Уверенное. Лицо человека, заранее знавшего точный миг твоего падения и включившего этот миг в порядок вечера, как включают в церемонию подачу вина или зажигание свечей. Последним ты чувствуешь пальцы Астариона на своей руке. В этой хватке сжато всё сразу: злость, страх, бессилие, отчаянная, почти яростная попытка удержать тебя в мире силой прикосновения, раз уж иные способы больше не действуют. Потом исчезает и это. Не потому, что он разжал руку. Потому что исчезаешь ты сама. Сознание обрывается. И ты падаешь в то безымянное отсутствие, куда человек проваливается всегда один, даже если перед самым краем его ещё пытались удержать.