Часть 6

Пробуждение было не звуком, а его отсутствием. открыл глаза и понял: тишина. Не та, привычная, утренняя, когда можно сладко потянуться и зарыться лицом в подушку. Другая. Гулкая, вакуумная, будто кто-то выключил звук мира. Он лежал на спине, глядя в потолок, и пытался понять, что не так. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем до него дошло. На потолке было пятно от кофе, он даже не помнил как оно туда попало. Тупое, бежевое, расплывчатое пятно, которое Альбина показывала ему пальцем полгода назад. Она стояла вот здесь, босиком, в его футболке, задрав голову, и говорила: «Смотри, позор же. Закрась, ну сколько можно». А он смеялся, тянул её обратно в кровать, обещал, что завтра, честное слово, завтра. Завтра не наступило. Теперь он лежал под этим пятном один, и оно смотрело на него с потолка, как укор. Где-то глубоко в груди, под ребрами, шевельнулось что-то тягучее, вязкое. Не боль. Боль была бы понятна, почти приятна. Это было похоже на пустоту, которую кто-то неосторожно залил холодной водой. Он сел, свесив ноги с кровати. Пальцы сами нащупали тапки — её подарок, смешные, с мордами собак. Она хохотала, когда вручала: «Чтоб ноги не мёрзли». Тогда было тепло. Теперь тапки казались чужими. На кухне всё было на своих местах. Холодильник гудел ровно, часы на стене тикали, даже свет из окна падал так же, как всегда. Только на столе стояла её кружка. Белая, с отбитой ручкой. Она говорила: «Не выбрасываю, потому что привыкла». Дурацкая привычка — держаться за то, что сломано. Ариф протянул руку, коснулся пальцами холодного фарфора. Хотел убрать, поставить в шкаф, спрятать. Но пальцы не послушались. Так и осталась стоять. Кофе-машина заурчала, когда он нажал кнопку. Этот звук она тоже оставила ему — научила, объяснила, сколько грамм, какую температуру. Раньше он пил растворимый, заваривал кипятком из чайника и не понимал разницы. Теперь каждое утро — этот ритуал. Щелчок, гул, тонкая струйка тёмной жидкости. Он вышел на балкон с кружкой, обжигая пальцы. Город внизу уже жил своей жизнью — сигналили машины, дворник методично шуршал метлой, бабка с таксой неторопливо пересекала двор. Обычное утро вторника. Только внутри Арифа было не обычное. Он стоял, смотрел на таксу, которая деловито обнюхивала колесо препарированной машины, и думал странную вещь. Он думал о том, что боль должна прийти. Должна накрыть, смять, сломать. Её ждёшь, как неизбежного, готовишься, сжимаешь зубы. А её нет. Вместо неё — пустота. Тягучая, как патока. Гулкая, как в пустом зале. Он проваливался в неё и не мог найти дно. Вспомнил её лицо в дверях. Как она стояла, уже взявшись за ручку, и смотрела. Ждала. Всего одно слово. Одно движение. Он мог встать, подойти, обнять. Мог сказать «не уходи». Мог хотя бы сделать вид, что ему не всё равно. Он сидел и молчал. Как прибитый. — Тварь, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, будто чужой. Такса внизу тявкнула, дёрнула поводок. — Согласна, — кивнул Ариф пустоте. *** В студии было душно, хоть ножом режь. Кондиционер работал на полную, но воздух всё равно стоял плотный, тяжёлый, пропитанный пылью и старым табаком. Ариф толкнул дверь, и его обдало этим запахом — запахом работы, привычки, нормальной жизни. На секунду показалось, что сейчас всё будет хорошо. Сейчас он сядет за пульт, включит микрофон, и мир встанет на свои места. Марат сидел за пультом, в наушниках, уставившись в экран. Пальцы лениво крутили колёсико мыши, на лице — маска полной отрешённости. Когда Ариф вошёл, он даже не обернулся. Только бросил через плечо: — Кофе там, свежий. Голос ровный, будничный. Как будто ничего не случилось. Ариф налил кофе — машинально, не чувствуя вкуса. Сел в угол на диван, провалившись в продавленное сиденье. Поставил кружку на подлокотник, уставился в одну точку на стене. Там, на стене, висел постер. Его постер. Он смотрел на самого себя — наглого, самоуверенного, с прищуром, который так нравился девчонкам. Раньше этот взгляд казался крутым. Теперь — просто чужим. Марат выключил бит. Тишина упала резко, будто кто-то перерезал струну. Он повернулся в кресле, и в его взгляде не было обычной дурашливости. — Ну? — Что «ну»? — Рассказывай. Ариф отпил кофе. Горький. Она говорила, что надо меньше сахара. Она говорила много чего. — Нечего рассказывать. — А то я не знаю. Марат потёр лицо ладонями — жест усталости, который Ариф видел у него сотни раз. Но сейчас в этом жесте было что-то другое. Усталость не от работы. — Альбина звонила мне вчера. Кружка дрогнула в руке. Совсем чуть-чуть, но кофе плеснулся через край, обжёг пальцы. Ариф не почувствовал. — Зачем? Марат смотрел на него долго, будто решал, говорить или нет. — Спросить, как ты. Сказала, чтоб я за тобой присмотрел. Что ты дурак, но она всё равно переживает. Внутри, там, где была пустота, что-то коротко и остро дёрнулось. Как иголкой ткнули. Ариф сглотнул — в горле пересохло, хотя только что пил кофе. — И чё ты ей сказал? — Правду. Голос Марата стал жёстче. Он не отводил взгляда. — Что ты с Линой уже второй раз за неделю. Кофе на языке вдруг превратился в горечь. Такую, что свело скулы. Ариф отставил кружку на пол, потому что пальцы перестали держать. — Марат, блять.. — А что, я должен был врать? — Марат подался вперёд, и в его голосе прорезалось что-то злое. — Она спросила прямо: «Он с ней?» Как будто чувствовала. И я сказал: «Да». Студия замерла. Даже кондиционер, казалось, гудел тише. Ариф смотрел на свои руки. На пальцах блестели капельки кофе, смешанные с потом. — И чё она? — Ничего. Марат откинулся в кресле, провёл ладонью по затылку. — Сказала «спасибо» и положила трубку. тишина навалилась со всех сторон, заполнила каждый угол, каждую щель. Ариф слышал, как стучит кровь в висках. Один удар, второй, третий. — Знаешь, что самое херовое? — Марат смотрел на него в упор. Глаза у него были усталые, с красными прожилками. — Она не плакала. Вообще. Говорила спокойно, как по делу. Как будто про погоду спрашивала или про планы на выходные. А когда такие, как она, говорят спокойно — значит, всё. Поезд ушёл. И билетов обратно не было. — Я знаю. Но видимо я заслужил такого отношения к себе, хоть и остались надежды, что беспокоится она не просто так. — Будешь с Линой? — Не знаю. — Любишь Альбину? Вопрос повис в воздухе. Простой, короткий, как удар. Ариф повернул голову к окну. За стеклом было серое небо, низкое, тяжёлое. Где-то далеко собирался дождь — чувствовалось по тому, как давил воздух, как ныли старые шрамы на руке. — Не знаю, — сказал он, и голос прозвучал хрипло. — Наверное, да. Но мне с ней было тяжело. Марат молчал и просто ждал. — Понимаешь, она... правильная. — Ариф запнулся, подбирая слова. — С ней надо было соответствовать. Думать, что говоришь. Думать, что делаешь. Не опаздывать, не пропадать на сутки, не врать по мелочи. А я не умею так. Я пробовал, правда пробовал. Но... — Но ты мудак, — закончил за него Марат. Без злости, просто констатируя факт. — Но я мудак, — кивнул Ариф. Марат хмыкнул, отвернулся обратно к пульту. Провёл пальцем по клавишам, будто искал нужную. — Ладно. Только знай: такие, как Альбина, на дороге не валяются. Ты же сам говорил, что она не из тусовки, не из этих. Она вообще из другого мира. И если ты её реально потерял — это навсегда. Она не будет ждать, не будет бороться, не будет тебя возвращать. Она просто исчезнет. Пока она еще интересуется тобой, подумай что с этим можно сделать. Ариф сидел в углу, слушал биты Марата, смотрел, как дождь стекает по стеклу и не понимал как вернее будет поступить. *** Лина пришла ночью. Не позвонила, не предупредила. Просто набрала домофон в двенадцатом часу, и его голос в динамике прозвучал хрипло, сонно: — Кто? — Открывай, я замёрзла. Когда он открыл дверь, она ворвалась в квартиру вместе с холодом и запахом мокрого асфальта. Волосы прилипли к лицу, с куртки текло, джинсы потемнели от воды до колен. — У тебя лифт не работает, — выдохнула она, стягивая мокрую куртку и бросая её прямо на пол. — Я пешком поднималась. Семь этажей.. — Не работает? — глухой? — Она обернулась, и он увидел её лицо — злое, мокрое, с капельками дождя на ресницах. — Я еще и вся мокрая. Как мышь. Лина прошла на кухню, даже не спросив разрешения. Включила чайник, щёлкнула кнопку, обхватила себя руками. В её движениях была какая-то злая грация — резкая, хищная, без капли нежности.Ариф стоял в дверях кухни, опершись плечом о косяк, и смотрел. — Чего смотришь? — спросила она, не оборачиваясь. — Налей, раз пришёл. Или мне самой? Он подошёл, достал кружку, налил кипяток. Бросил пакетик чая — она пила только чёрный, крепкий, без сахара. Она села за стол, обхватила кружку ладонями, согревая замёрзшие пальцы. Мокрая чёлка прилипла ко лбу тёмной прядью, с носа сорвалась капля и упала в чай. — С ума сошла? — спросил он тихо. — Под дождём пешком. Ночью. — А что мне, такси ждать? — Она подняла на него глаза. В них не было ни капли жалости к себе. Только вызов. — Я хотела к тебе — и пошла. Какая разница, сколько там этажей и какая погода? Он сел напротив. Смотрел, как она пьёт чай — жадно, обжигаясь, но не останавливаясь. Мокрая, злая, красивая своей дикой, неухоженной красотой. И вдруг понял простую вещь. Она единственная, кто не требует от него ничего. Ни объяснений, почему он такой. Ни нежности, которую он не умеет давать. Ни правильных слов, которые застревают в горле. Просто пришла. Потому что захотела. Потому что замёрзла. Потому что он — это он. Лина отставила пустую кружку, посмотрела на него долгим взглядом. — Ты чего мрачный? — спросила она. — Как будто покойника хоронил. — День херовый. — Из-за неё? Коротко. В лоб. Без обходных путей. — Из-за всего. Она молчала несколько секунд. Потом подалась вперёд, оперлась локтями о стол. — Слушай, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я не буду тебя жалеть. Не умею. Никого никогда не жалела, и тебя не начну. Но если надо — я здесь. Без соплей, без драм. Просто здесь. — Зачем? — А хер его знает. Нравишься мне дурак, вот и всё. И в этой усмешке, в этих простых словах было столько правды, что у Арифа внутри что-то отпустило. Медленно, с неохотой, но отпустило. Он смотрел на неё — мокрую, взъерошенную, с этим её вечным вызовом в глазах — и чувствовал, как пустота внутри потихоньку отступает. Не заполняется, нет. Просто перестаёт быть такой гулкой. *** Потом была ночь. Приятная ночь. Не такая, как в прошлый раз. Не дикая, не сумасшедшая, когда они срывали друг с друга одежду, не успев дойти до кровати. Другая. Медленная. Тягучая. Будто они оба боялись спугнуть что-то важное. Она пахла дождём — этот запах въелся в её кожу, в волосы, в каждую складочку одежды. И своими духами — терпкими, горьковатыми, которые он узнал бы из тысячи. Её кожа была холодной, с мурашками, и он согревал её долго, провёл ладонями по спине, по плечам, по бёдрам, пока она не перестала дрожать. Она лежала рядом, прикусив губу, и смотрела на него странным взглядом. Не тем, каким смотрят любовницы. Другим. Изучающим. В какой-то момент она засмеялась — тихо, уткнувшись лицом в подушку. — Чего? — спросил он, поворачиваясь к ней. — Думаю, какие же мы идиоты. — Почему? — Потому что могли бы просто трахаться и радоваться. — Она приподнялась на локте, поправила сбившуюся простыню. — Взяли бы и радовались. А вместо этого выносим друг другу мозг. — Я тебе выношу? — Нет. Она провела пальцем по его лицу — от виска, по скуле, к подбородку. Медленно, будто запоминая. — Ты молчишь. Это хуже. — Хуже, чем выносить мозг? — Хуже. Когда молчат — значит, думают. А когда думают — значит, всё серьёзно. А когда серьёзно — значит, кому-то будет больно. Она смотрела на него в упор. В полумраке спальни её глаза казались почти чёрными. — Ты её любишь, да? Вопрос упал в тишину, как камень в воду. — Не знаю. — Любишь, — сказала она уверенно. Без обиды, без ревности. Просто констатировала факт. — И поэтому тебе херово. И поэтому ты со мной. Потому что со мной легко, а с ней — больно. Он молчал. Потому что она снова попала в точку. В самую сердцевину. Лина вздохнула, уткнулась носом ему в плечо. Её дыхание щекотало кожу. — Ничего, — сказала она, и голос её звучал глухо, приглушённо. — Пройдёт. Всё проходит. Она заснула быстро — почти сразу, как только перестала говорить. Дыхание стало ровным, глубоким, тело расслабилось, отяжелело. А он лежал, смотрел в потолок и слушал, как за окном шумит дождь. Ритмично. Убаюкивающе. Монотонно. Где-то в этом городе, в другой квартире, спала Альбина. Одна. Без него. Он представил, как она лежит — свернувшись калачиком, подоткнув одеяло под бок, как всегда. Представил, что она тоже не спит. Тоже смотрит в потолок. Тоже слушает дождь. Представил, что она думает о нём. А потом перестал представлять. Потому что рядом была Лина. Тёплая, живая, настоящая. Её дыхание согревало плечо, рука лежала у него на груди, и от этого простого прикосновения мир переставал быть таким пустым. Она не просила любви. Только тепло. Только быть рядом. Он прижал её крепче, чувствуя, как медленно уходит напряжение из мышц и закрыл глаза. Дождь шумел за окном. Лина дышала ровно. А он проваливался в сон — тяжёлый, без сновидений. *** Утро пришло серое, но без дождя. Ариф проснулся от того, что в квартире было слишком тихо. Открыл глаза — рядом никого. Только вмятина на подушке и сбитая простыня напоминали, что ночь была не одна. Дождь кончился. Город блестел на солнце — мокрый асфальт отражал небо, стёкла машин сверкали, даже воздух казался прозрачнее, чище. Где-то внизу та же бабка выгуливала ту же таксу. Всё было как всегда. Он стоял, смотрел на этот просыпающийся город и не знал, что будет дальше. Не знал, вернётся ли Альбина. Не знал, останется ли Лина. Не знал, что он сам хочет. Но внутри впервые за долгое время было спокойно. Не хорошо. Не плохо. Не больно и не радостно. Просто — спокойно. Он постоял ещё минуту, глядя на мокрый город, потом пошёл наливать кофе. Рука сама потянулась к белой кружке с отбитой ручкой. Он налил кофе, сделал глоток. И вдруг понял, что впервые за утро не вспомнил её лицо. Кофе был горьким. Самый обычный горький кофе. Ариф допил, поставил кружку в раковину и пошёл заниматься делами по дому в законный выходной