Глава 17. VIXI.

***

Прошло две недели с того дня. Жизнь в Разведкорпусе не превратилась в сказку — она просто стала другой. Более плотной. Более… осмысленной. Наше «долго и счастливо» пахло не розами, а хлоркой и крепким чаем. Леви оставался верен себе: он мог разбудить меня в пять утра, потому что я «дышала слишком громко» или потому что на подоконнике скопился слой пыли, невидимый человеческому глазу. — Вставай, чертовка. Ты спишь так, будто у нас впереди вечность, а не утренняя тренировка, — ворчал он, стягивая с меня одеяло. Но теперь за этим ворчанием следовала горячая чашка чая, которую он ставил на тумбочку, и мимолетное, почти неощутимое касание губ к моему лбу. Жить с ним было… приемлемо. Не идеально, нет. Мы по-прежнему спорили до хрипоты из-за тактики боя или из-за того, чья очередь писать его отчеты. Он бесился, когда я лезла под руку в его кабинете, а я кусала губы, когда он уходил на совещания к Эрвину, запирая за собой дверь. Но теперь, когда свеча в нашей комнате гасла, всё это не имело значения. Мы находили друг друга в темноте по ритму дыхания, и кольцо на моем пальце холодом обжигало его кожу, когда я прижималась к его спине. Он стал собственником. Если на плацу кто-то из новобранцев задерживал на мне взгляд дольше секунды, Леви вырастал за его спиной как тень самой смерти. Атмосфера вокруг него в такие моменты становилась такой густой, что её можно было резать ножом. — Капитан, я просто хотел спросить про заточку… — лепетал несчастный. — Спрашивай у манекена. У него голова крепче, — отрезал Леви, уводя меня за локоть. Это была наша норма. Наша извращенная, выжженная войной идиллия. Но за каждым тихим вечером в его комнате, за каждым совместным ужином стояло осознание — это затишье перед настоящим адом.

***

Воздух в штабе изменился три дня назад. Он стал тяжелым, электрическим. Эрвин перестал выходить из своего кабинета, а Ханджи носилась по лабораториям с безумным блеском в глазах. Я зашла в кабинет к Леви и увидела его за столом. Перед ним не было привычных мне отчетов. Там лежали карты Шиганшины. Его лицо казалось высеченным из камня, а челюсти были сжаты так, что на скулах играли желваки. — Когда? — коротко спросила я, подходя со спины и кладя руки ему на плечи. Леви накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были ледяными, несмотря на жару в комнате. — Завтра на рассвете. Это не просто вылазка. Он развернулся в кресле и притянул меня к себе, утыкаясь лицом в изгиб шеи. Я почувствовала, как он глубоко вдыхает мой запах, будто пытается наесться им впрок. — Эрвин уверен, что он будет там. Колоссальный. Эта огромная тварь, которая начала весь этот кошмар, — его голос вибрировал от ненависти. — Мы должны его остановить. Любой ценой. Я сжала его плечи. Мы оба знали, что «любая цена» в Разведкорпусе — это жизни. И теперь, когда мы были связаны не только приказом, страх за него стал почти физической болью в груди. — Обещай мне, Леви. Что бы ни случилось там, у стены… — я замолчала, не в силах договорить. Он резко поднялся, обхватывая мое лицо ладонями. Его взгляд был таким пронзительным, что, казалось, он заглядывает мне в саму душу. — Я вернусь. И ты вернешься. Это не просьба, солдат. Это приказ. Он сорвал со спинки стула свой плащ с крыльями свободы и набросил его на плечи. Впереди нас ждала Шиганшина. Впереди нас ждал Бог Разрушения, чей пар сжигает плоть до костей. И впервые мне было по-настоящему страшно не умереть, а остаться одной.

***

Я сонно плетусь в кабинет Эрвина за планом, едва переставляя ноги. Коридоры штаба кажутся бесконечными, пока путь мне внезапно не преграждает Леви. Он уже в полной боеготовности, затянут в ремни, но мой взгляд цепляется за свежую дыру на его левом рукаве — рваный след, будто кто-то только что вцепился в него зубами. — Ты идёшь в бой в таком состоянии? — шипит он сквозь зубы, резко хватая меня за подбородок. Его пальцы грубо оттягивают мое веко вниз, изучая запавшие от бессонницы глаза. Где-то за спиной пробегает взволнованный новобранец, но Леви даже не оборачивается. Он смотрит на меня с холодной яростью. Я знаю: он не скажет, что волнуется. Он просто заставит меня выпить этот чертов чай. Развернув меня за плечо, он толкает меня в сторону кухни: — Десять минут. Пока я разбираюсь с Эрвином — ты закидываешь в себя хоть что-то, кроме собственной дерзости. Я пытаюсь возразить, но он резко прижимает свою флягу к моим губам. В этот момент я чувствую, как его пальцы дрожат. Совсем немного. Почти незаметно. Он не боится титанов, но моя усталость — это враг, которого он так и не научился побеждать. — Если к моему возвращению увижу хотя бы каплю в этой долбанной фляжке — вылью на тебя, — бросает он напоследок и исчезает в коридоре. — Сам не давал мне спать, а теперь рычит, — бормочу я себе под нос. Игнорируя приказ, я иду следом за ним в кабинет к Командору. Когда я вхожу и протягиваю Леви его флягу прямо при Эрвине, тот удивленно поднимает бровь. На столе разложены карты операций, но комната вдруг кажется слишком тесной для троих. — Ты издеваешься? — Леви выхватывает флягу, не отводя от меня потемневшего взгляда. Металл в его руках слегка прогибается. Эрвин деликатно кашляет в кулак и демонстративно отворачивается к картам, хотя я вижу, как дергается уголок его рта. Леви резко наклоняется ко мне, его губы почти касаются моего уха: — Ты у меня доползёшь до кровати сегодня. На четвереньках. Это звучит страшнее любого приказа. Он отстраняется и швыряет пустую флягу в угол — звон такой, что за дверью, кажется, в панике разбегаются солдаты. Внезапно Эрвин протягивает мне вторую флягу, на этот раз полную. — На всякий случай, — произносит он со смертельной серьезностью. Леви взрывается тихим, ядовитым ругательством, сгребает карты со стола и выходит, хлопнув дверью так, что дрожат стены. Война с титанами может подождать — наша личная война только что перешла в горячую фазу. — Боги, Эрвин. Не знаю, на что я себя подписала, — выдыхаю я. — Раньше он не был таким… диким. Эрвин медленно поднимает глаза, складывает пальцы домиком и смотрит на меня с непривычной мягкостью. — Алиса… — он делает паузу, глядя на следы пальцев Леви на моем запястье. — Ты ведь понимаешь, что он впервые в жизни боится что-то потерять? За окном разносится яростный крик Леви, отчитывающий солдат на плацу. Эрвин со вздохом допивает чай. — Только, ради бога, не говори ему, что мы ведем этот разговор. Он встает, поправляя плащ, и оставляет на столе маленькую коробочку с мазью от синяков — ту самую, которую Леви обычно в ярости отвергает. — На будущее. Кстати… Поздравляю, — бросает он уже в дверях. Я не успеваю спросить, с чем именно — с помолвкой или с тем, что мне достался самый опасный человек за Стенами.

***

За окном хрипло и надрывно трубит горн. Этот звук разрезает тишину казармы, как лезвие клинка: через час — атака. Я чувствую, как железная хватка Леви на моем запястье слабеет. Его пальцы медленно разжимаются, освобождая мою руку, но в самый последний момент он вкладывает в мою ладонь что-то твердое и холодное. Тот самый медальон. Он восстановил его или купил новый — не знаю. — …Чтобы было, к чему вернуться, — шепчет он, и его голос звучит непривычно глухо. Он уже в дверях, и его высокая, резкая тень падает на меня, словно тяжелое знамя. Сегодня мы оба станем либо легендами, либо просто именами в списках погибших. Но этот медальон на моей шее — последняя нить, связывающая нас в мире, где рушатся даже вековые стены. На пороге он оборачивается в последний раз. И в тусклом свете утра я вижу то, чего не видел, пожалуй, никто и никогда: Леви улыбается. По-настоящему. Без тени сарказма или привычной горечи. — Капитан, — выдыхаю я, и в этом одном слове для нас двоих сейчас заключено и прощание, и признание. Это последний подарок человека, который научился любить вопреки всей жестокости этого мира.

***

Закат окрашивает небо в багровые, пугающие тона, когда наши отряды выстраиваются на позициях. Земля начинает мелко подрагивать — где-то вдали уже слышен рёв, предвещающий бурю. Титаны идут. Леви стоит во главе строя. Его черный плащ яростно развевается на ветру, а взгляд прикован к горизонту, где в мареве пыли уже видны уродливые силуэты гигантов. Он не смотрит на меня, сохраняя ту самую ледяную невозмутимость, которая ведет за собой людей. Но когда горн подает сигнал к атаке, он вдруг резко поворачивает голову. Его голос, обычно холодный и отстраненный, летит над строем, но я знаю — он адресован только мне: — Не умирай. Никаких «потому что», никаких громких клятв. В этих двух словах — весь Леви, сжатый в одну простую и страшную истину. Секунда — и он взмывает вверх на тросах УПМ, первым бросаясь в это безумие. На мгновение его взгляд снова цепляется за меня, будто он пытается навсегда запечатлеть мой образ в памяти перед тем, как небо затянет дымом и кровью. Я чувствую тяжесть медальона на шее. Он обжигает холодом сквозь ткань. Напоминание. Обещание. Титаны всё ближе. Земля ходит ходуном. Сейчас всё решится.

***

Где-то в вышине раздается оглушительный рёв Колоссального Титана. Его исполинская фигура заслоняет солнце, и на город обрушивается волна палящего ветра, от которого перехватывает дыхание. Стена под его ладонью трещит, как хрупкое стекло. Но Леви уже в воздухе. Я вижу, как его тросы впиваются в камни, а тело превращается в смертоносный снаряд. Он пролетает сквозь облако обжигающего пара, мечи сверкают серебряными молниями — и первый титан замертво рушится вниз, его шея вспорота с хирургической точностью. Чёрный силуэт Леви на мгновение исчезает в дыму, чтобы появиться вновь на спине следующего чудовища. Его движения — это не просто бой, это жуткая, отточенная поэзия разрушения. Внезапно — истошный крик. Один из разведчиков зажат в пасти двенадцатиметрового монстра. Леви разворачивается в полете, скрещивает мечи — и в следующее мгновение челюсть титана разлетается в щепки. Капитан даже не смотрит на спасенного, он уже летит дальше, в самую гущу бойни. А внизу — истинный ад. Гарнизонные пушки надрывно грохочут, но титаны уже в городе. Один из них, с неестественно длинными, паучьими конечностями, стремительно несётся прямо на меня. Мои тросы вонзаются в ближайшую крышу. Я знаю, что делать. Леви где-то там, в небе, скрытый дымом, но сейчас существуем только я, этот монстр и острота стали в моих руках. Где-то рядом ревёт Эрен в форме титана, где-то слышен стальной голос Микасы, где-то падает очередной солдат… Но для меня сейчас есть только бой. Только жизнь. И ключ в моем кармане, который я обязана вернуть. Колосс встает во весь свой шестидесятиметровый рост, становясь живым апокалипсисом. Его кожа испаряется, окутывая нас кипящим туманом. Сквозь эту пелену я вижу его пустые, горящие глаза — бездушные, как сама смерть. Леви снова идет на сближение. Его лезвия рассекают пар, он движется быстрее, чем человеческий глаз способен уловить, оставляя кровавые борозды на теле исполина. — Алиса! Отвлекай его! — его приказ режет хаос битвы четче любого меча. Я бросаюсь вперед. Мои тросы взвизгивают, вонзаясь в гигантскую ладонь, которая тянется ко мне, пытаясь раздавить. Я — лишь искра в этой буре. Мои клинки вгрызаются в его запястье, я чувствую, как сталь вспарывает горячую плоть до самой кости. Колосс издает утробный рев. Эрен вцепляется в его ногу, пытаясь лишить опоры, но исполин резко встряхивается — и весь штурмовой отряд разлетается в стороны, как щепки. Леви не останавливается ни на секунду. Он взмывает всё выше и выше — к затылку. Это его цель. Его решающий удар. Но вдруг… Титан вздрагивает всем телом. Происходит колоссальный выброс пара, такой силы, что моя броня трещит, а воздух становится раскаленным свинцом. Я вижу, как тросы Леви лопаются, он теряет равновесие и камнем летит вниз, в клубящийся огненный ад. — Леви! — мой крик тонет в грохоте. Я бросаюсь за ним, забыв о собственной безопасности. Мои тросы натягиваются до предела, я чувствую, как суставы выходят из орбит от дикой перегрузки. В последний момент я хватаю его за китель — еще секунда, и мы оба превратимся в кровавое месиво на брусчатке. Но он перехватывает меня в самом полете. Его руки смыкаются на моей талии, рывок — и мы влетаем в разбитое окно ближайшего дома, кубарем катясь по полу среди битого стекла и пыли. Мы замираем. Он прижимает меня к себе, тяжело и хрипло дыша. Его лицо в саже и крови, но глаза горят тем самым неистовым огнем, который я видела в кабинете. — Я же сказал тебе… — шепчет он, и я чувствую, как его сердце колотит в грудную клетку, — …не умирать.

***

Небо над Шиганшиной кажется тяжелым, почти осязаемым, словно оно вот-вот рухнет на остатки города. Прямо передо мной вздымается Колоссальный Титан — живое воплощение кошмара, чья испаряющаяся плоть превращает поле боя в адскую парильню. Сквозь плотную белую пелену я вижу лишь его пустые, пылающие жаром глазницы. В них нет ни злобы, ни разума — только бесконечная, холодная пустота, смотрящая на меня сверху вниз. Леви уже в воздухе. В этом хаосе огня и смерти он кажется единственным по-настоящему живым существом. Его движения — смертоносный, отточенный до автоматизма танец. Он кружится вокруг исполина, превратившись в черную молнию, и я слышу свист его клинков, оставляющих глубокие борозды на обрубках мышц монстра. Но каждый раз, когда он находит брешь и устремляется к затылку — к той единственной точке, где прячется жизнь — титан выбрасывает новый шквал обжигающего пара. Ударная волна жара отбрасывает капитана назад, и я вижу, как его пальцы до белизны сжимают рукояти мечей. В этот миг время для меня замедляется. Я вижу это так ясно, как никогда раньше: он не справится. Не в этот раз. Его скорость, его ярость — всего этого недостаточно против этой горы раскаленного мяса. Я не раздумываю. Пальцы сами нажимают на спусковые крючки, и стальные тросы с резким лязгом вонзаются в спину гиганта. Рывок едва не вырывает мне плечи, но я лечу вперед, прорезая клинками густой туман. Леви на мгновение оборачивается. Наши взгляды пересекаются всего на долю секунды, и в его серых глазах, всегда таких ледяных и спокойных, я впервые вижу подлинный, первобытный ужас. Его рот раскрывается в крике, он надрывает связки, пытаясь остановить меня, но гул пламени и предсмертный рев города поглощают его слова. Я знаю, что должна сделать. Я стану его щитом, его отвлекающим маневром. Мои тросы впиваются еще глубже. Я лечу прямо в эпицентр жара, туда, где воздух превращается в раскаленный свинец. Кожу на лице нещадно обжигает, легкие горят при каждом вдохе, но я не закрываю глаз. Клинки входят в затылок чудовища, я чувствую сопротивление плоти, чувствую, как металл поет в моих руках. Еще секунда… почти… Удар настигает меня внезапно. Огромная рука титана, двигаясь с невероятной для таких размеров скоростью, наотмашь сметает меня в сторону. Звук ломающихся ребер кажется оглушительным — сухой треск, за которым следует вспышка ослепляющей боли. Во рту мгновенно становится солоно и горячо от крови, а из легких выбивает остатки кислорода. Мир вокруг начинает вращаться и гаснуть. Сознание меркнет, но я отказываюсь падать. Последним, нечеловеческим усилием, когда тело уже превратилось в сгусток боли, я выпускаю тросы снова. Мои лезвия вонзаются точно в цель — глубоко, до самого основания. Колосс вздрагивает. Его исполинское тело начинает медленно, неотвратимо заваливаться назад, испуская победный для человечества и смертельный для него стон. Пар становится багровым от заката. Умирая, титан инстинктивно хватает последнее, что видит перед собой. Его гигантская ладонь, размером с целую комнату, смыкается вокруг моего тела. Я вижу, как Леви бросается ко мне. Он отбросил клинки, он тянет руку, пытаясь прорваться сквозь завесу дыма и искр. Его лицо искажено гримасой, которую я никогда не забуду — смесью отчаяния и невыносимой потери. Его пальцы почти касаются моих… но расстояние между нами становится бесконечным. Пальцы титана сжимаются. Сначала я перестаю чувствовать свои ноги. Затем — грудную клетку. Боль исчезает, сменяясь странным, ледяным оцепенением. Последнее, что я слышу перед тем, как мои кости окончательно превращаются в прах — это его крик. В нем больше нет командирской стали или суровости капитана. Это крик сломленного человека, у которого только что заживо вырвали сердце. Мир рассыпается на осколки, и наступает абсолютная, милосердная тьма.

***

Когда пар окончательно рассеивается, обнажая разрушенный город, Леви стоит на коленях среди дымящихся обломков. Колоссальный Титан повержен. Война, забравшая миллионы жизней, наконец выиграна. Но для человека, застывшего в центре этого пепелища, мир только что перестал существовать. В его ладони — лишь окровавленный серебряный медальон. Тот самый, что он отдал ей перед боем как залог возвращения. Он сжимает металл так крепко, что острые края впиваются в кожу, смешивая его кровь с её, оставшейся на ключе. Где-то вдалеке надрывно кричат «Победа!», но Леви Аккерман не слышит. Он уже уходит, оставляя позади торжество, которое не стоит для него и ломаного гроша. Всё, что осталось — это тень человека, который слишком поздно осознал, что значит по-настоящему любить. Вокруг стоит неестественная тишина, нарушаемая лишь треском догорающих руин и хрустом пепла под сапогами. Леви идет медленно, будто каждый шаг дается ему с нечеловеческим усилием. Он несет её на руках, прижимая безжизненное тело к своей груди. Его плащ, когда-то гордо развевавшийся как знамя надежды, теперь висит тяжелым грузом, насквозь пропитанный багровым. Он не закрыл ей глаза. Его пальцы судорожно вцепляются в порванную форму, будто он всё ещё боится, что она исчезнет, растворится в этом едком дыму. Её голова запрокинута, и волосы — те самые, что он когда-то называл «проклято красивыми» — касаются его предплечья. Они больше не пахнут солнцем. Теперь они пахнут гарью и концом света. Леви не плачет. Но его дыхание — прерывистое, хриплое — выдает его с головой. Челюсть сжата до предела, а глаза, обычно острые, как лезвия клинков, теперь абсолютно пусты. Будто кто-то выжег в них саму жизнь. — Живи, — этот приказ, его последнее слово перед боем, теперь звучит в его памяти как жестокое проклятие. Он роняет голову, прижимаясь лбом к её лбу. — Глупая… Его голос — не крик и не шепот, а сухая констатация факта. Глупая, потому что пошла наперекор. Потому что спасла его, обменяв свою жизнь на его никчемное существование. Вдалеке слышны голоса — Армин, Эрен, Микаса зовут его, празднуя конец кошмара. Но Леви не оборачивается. Он продолжает свой путь, унося её прочь от триумфальных кликов, от этого ада, в котором он обречен остаться, а она — нет. И только когда тени становятся длиннее, а вокруг не остается ни одной живой души, его пальцы наконец слегка разжимаются. Он поправляет её разметавшиеся волосы и закрывает ей веки — бережно и нежно, как делал это когда-то в штабе, когда она засыпала в его кресле. — Прости, — срывается с его мертвенно-бледных губ. Он прижимает её к себе ещё крепче, продолжая свой бесконечный путь. Теперь он несет не тело. Он несет свою казнь. Леви падает на колени не от усталости — его тело наконец осознало то, что разум отказывался принимать. Он прижимает её к груди, пытаясь вдавить остатки ускользающего тепла обратно в её кожу. Его большой палец машинально проводит по её щеке, стирая следы сажи — точно так же, как после каждой тренировки. Но она не морщится, не огрызается и не перехватывает его руку. Аккерман — человек, видевший тысячи смертей, — впервые в жизни ломается по-настоящему. Он не рыдает. Он задыхается, ловя ртом раскаленный воздух. — …Вернись, — шепчет он в пустоту, но ответом ему служит лишь завывание ветра, играющего обрывками победных знамен. Победа достигнута. Но для Леви Аккермана это самое сокрушительное поражение в жизни.