~~~ 8 ~~~

      Пришлось как-то Николаю Васильевичу Гоголю остановиться на захудалой почтовой станции. Дело шло к обеду, а ему совсем не хотелось отведать щей с тараканами — по обыкновению всех дорожных трактиров.       «Ну, — подумал Николай Васильевич, — сейчас накормят мерзостью. Надо им страху нагнать, чтоб хоть щей подали в чистой тарелке и без всего… лишнего».       И решил он прибегнуть к испытанному еще с древних времен средству — выдать себя за лицо значительное.       — Послушай, голубчик, — шепнул он смотрителю. — Ты на мой партикулярный сюртук не смотри. Я из самого Петербурга, по особому, секретному поручению. Инкогнито.       Смотритель побледнел, вытянулся в струнку и спросил почтительно:       — Слушаюсь. Чего желает ваше превосходительство?       — Желаю я порядку, голубчик. Чтобы обед был подан прилично.       Смотритель икнул, оттого переконфузился, низко поклонился и мгновенно исчез за дверью.       Не прошло и четверти часа, как в залу потянулась процессия.       Первым, боком протискиваясь в дверь, вкатился местный почтмейстер. Лицо его выражало такую степень преданности, что она более походила на панику.       — Ваше высокопревосходительство! — прошептал он, пытаясь незаметно всунуть Гоголю в карман сюртука увесистый пакет, но был тут же, к вящему ужасу, остановлен цепкой рукой. — Не губите! Читаем-с! Все письма вскрываем, каемся! Но ведь исключительно из верности престолу и для пресечения вольнодумства. Вот, извольте: купец Абдулин пишет племяннику, что у нас засуха и огурцы нынче мелки. Как же об сем не представить донесения?       Следом, звякая шпорами и запутавшись в собственной сабле, ввалился городничий.       — Ваше высокопревосходительство! — с жаром заговорил он, кланяясь. — Мы порядок блюдем! Аресты производим, когда надо, а когда и не надо — тоже производим, дабы упущения по службе не вышло… Вот-с, от нас прошение небольшое… — и достал из-за пазухи сверток потолще почтмейстерского.       За ним протиснулся попечитель богоугодных заведений.       — В богадельне у нас тишина и благочиние, — заверял он, покрываясь потом и не смея прямо взглянуть на важное лицо, которое отчего-то кривилось и сверток брать не спешило. — А в больнице все больные выздоравливают, разве что кто не желает, так те помирают, но тут уж их воля, как ни уговаривай, а все равно по-своему сделают-с…       Вдруг раздался женский голос:       — Ах, пропустите же меня, господа! Мне к господину Инкогниту надобно!       К Николаю Васильевичу ринулась дама.       — Батюшка! Господин Инкогнито! — запричитала она, с шумом и шелестом усаживаясь рядом на скамью. — Слышала я, вы из самого Петербурга, по секретному делу… Умоляю, душенька, как вернетесь, замолвите словечко в магазине мадам Шальме, уж я ей три письма написала, чтобы прислала шляпку, да она молчит, видать, от нас, провинции, нос воротит, а уж если вы похлопочете, то непременно пришлет!..       Гоголь, чувствуя, что близится светопреставление, сурово сдвинул брови:       — Господа! Дамы и господа! Нынче время обеденное. Прошу разойтись.       Пыхтя и раскланиваясь, все чиновники и вереница просителей двинулись прочь. Дама ушла последней, успев еще несколько раз назвать Николая Васильевича душенькой, благодетелем, ангелом-утешителем, а также своим единственным заступником перед произволом петербургских модных салонов.       Оставшись один, Николай Васильевич перевел дух, расправил сюртук и пробормотал:       — Теперь, надеюсь, дадут мне пообедать…       И в ту же минуту дверь отворилась. Вошел слуга и молча поставил перед ним тарелку щей — столь же дымящихся, сколь и подозрительных.       Николай Васильевич осторожно наклонился и заглянул в тарелку.       Щи как щи.       И тараканы — тоже как тараканы. Ни малейшего смущения, ни признака раскаяния: плавали себе со своим всегдашним нахальством и уверенностью, как лица, давно состоящие на службе в доходном месте.       Да и люди как люди — все то же происходит, что происходило.       Николай Васильевич с тяжким вздохом помешал ложкой в тарелке, взял ломоть уже подсыхающего хлеба и подумал себе в утешение: «А дома-то и макарони, и пармезан… Чудные, длинные макарони, едва ли не с дорогу от Рима до Неаполя. Господи, как славно зашипит масло в глубокой медной кастрюле, как поднимется над столом густой, сырный пар! Приеду и приготовлю, да не только для себя. Созову друзей и сам, своими руками, вывалю на блюдо эту белоснежную, горячую гору.       Буду мешать их долго, истово, пока каждая макаронина не оденется в золотистую мантию из пармезана. И чтобы тянулись эти сырные нити, как тончайшие струны скрипки… Погодин станет ворчать, что, мол, сыроваты, а я только усмехнусь: «Эх, Михаил Петрович, в том-то дело! Их почувствовать надо, а не только проглотить! В Италии-то макарони едят не ради сытости, а ради высокого наслаждения».       Разотру в ступке черный перец, пахучий, острый, чтоб аж в носу защекотало, и посыплю сверху, будто пылью дорожной, но только самого тонкого вкуса на свете. И забудется тогда эта тоскливая почтовая станция, и глупость и низость людская, и холодный ветер, и сухая корка хлеба. Будет только Рим, солнце и — макарони…»       Николай Васильевич еще раз вздохнул, зажмурился, на мгновение явственно почувствовав во рту пряный вкус сыра — и открыл глаза.       Перед ним все так же стояли щи.       Тараканы плавали неторопливо и важно.       Он помедлил, потом решительно откусил от черствой краюхи да запил колодезной водой.