Часть 2

В полумраке Фюрербункера, где воздух был тяжёлым от бетона и близости конца, они снова остались вдвоём. Свечи уже почти догорели, оставив только тонкие язычки пламени и запах воска, смешанный с её духами — лёгкими, цветочными, такими живыми в этом мёртвом месте. Ева лежала на боку, подложив руку под щеку, халатик распахнулся на груди, открывая бледную кожу и чуть заметные следы от его пальцев — не синяки, а просто тёплые пятна, которые она любила разглядывать потом в маленьком зеркале. Гитлер сидел на краю койки, уже без кителя, в одной рубашке с закатанными рукавами. Он выглядел уставшим, но глаза горели тем же тихим, почти детским восторгом, когда он смотрел на неё. Сегодня он принёс не много: маленькую жестяную коробочку с засахаренными фруктами — последние из запасов, липкие, янтарные дольки апельсина и вишни в сахаре. И ещё — кусок настоящего масла, мягкого, чуть солоноватого, которое он где-то раздобыл и хранил специально для неё. Он отломил маленький кусочек масла, поднёс к её губам. Ева приоткрыла рот, медленно втянула его языком, потом облизала его палец — долго, с лёгким посасыванием, глядя прямо в глаза. Гитлер тихо выдохнул через нос, уголки губ дрогнули. «Ты знаешь, как меня свести с ума», — сказал он хрипло, почти не по-немецки, с той интонацией, которую слышал только она. Он взял засахаренную вишню, провёл ею по её нижней губе, оставляя сладкий блеск. Потом вложил ей в рот целиком. Ева закусила губу, смакуя, потом потянулась и поцеловала его — липко, сладко, с привкусом вишни и масла. Он ответил жадно, но всё ещё сдержанно, как будто боялся сломать момент. Пальцы скользнули ей под халатик, нашли живот — уже заметно округлившийся, тёплый, чуть напряжённый от еды. Он положил ладонь плашмя, ощущая, как внутри тихо урчит и перекатывается. Это его всегда завораживало — ощущение жизни под кожей, которое он сам в неё вкладывал маленькими порциями сладкого. «Тяжёлая моя девочка», — прошептал он с улыбкой, почти ласково поглаживая. Ева засмеялась тихо, уткнулась носом ему в шею. «Это ты меня такой сделал…» Он перевернул её на спину, медленно, как будто она была из стекла. Развёл ей бёдра коленом, но не торопился. Сначала просто смотрел на её грудь, которая поднималась и опускалась чуть чаще обычного, на живот, на то, как она сама невольно раздвигает ноги шире, приглашая. Потом наклонился, поцеловал именно туда, где сходились бёдра и животик; долго, влажно, оставляя следы губ. Ева выгнулась, пальцы запутались в его волосах. Он ел её так же неспешно, как кормил раньше: языком, губами, иногда чуть прикусывая, но никогда сильно. Только чтобы она вздрагивала и тихо постанывала его имя. Когда она уже дрожала, почти на грани, он поднялся, вошёл одним плавным движением — глубоко, до упора. Ева ахнула, обхватила его ногами, притянула ближе. Движения были тяжёлыми, медленными, каждый толчок как будто вдавливал её в койку, в этот бетонный мир, который скоро исчезнет. Он не говорил громко. Только шептал в её ухо, почти касаясь губами: «Ты чувствуешь, как я в тебе? Всё, что я тебе дал… всё это теперь здесь…» Ева не отвечала словами — только стонами, короткими, сдавленными, и ногтями на его спине. Когда она кончила, то сжалась так сильно, что он почти зарычал в её шею. Последовал за ней через несколько толчков, выдохнул ей в волосы длинно, с дрожью. Они не размыкали объятий долго. Его рука снова легла ей на живот — теперь уже горячий, полный, чуть вздрагивающий от каждого её вздоха. Ева улыбалась сквозь полузакрытые веки. «Ещё разок… завтра?» — спросила она сонным, довольным голосом. Гитлер провёл пальцем по её губам, стирая остатки сахара. «Завтра. И послезавтра. И пока ты не скажешь хватит». Он поцеловал её в лоб, потом в закрытые глаза, потом в губы — уже без голода, просто потому что она была. В бункере пахло маслом, вишней, потом, её телом и чем-то таким, что можно назвать только одним словом —капут. фф посвящен александру