Глава 1. Если думаешь, что виновник романтики – сакура, выкорчуй ее с корнями.

Гинтоки проклинал тот день, когда взял Кагуру на цветение сакуры. Нет, серьезно. Он перематывал эту пленку в голове уже сотню раз. Раз за разом вспоминая, как лепестки вишни нежно опадали на ее рыжую макушку, как она лопала данго с таким счастливым лицом, словно ей только что подарили пожизненный сертификат на покупку всех идиотских седзе-манг в мире. И словно неожиданный монстр в фильме ужасов - этот мелкий белобрысый засранец в форме Шинсенгуми возникал в кадре. Тогда Гинтоки подумал: «Ну, обычный полицейский. Маленький, злобный, как комнатная болонка, которая лает, потому что яйца не доросли. Рассосется». Как же он ошибался. Прошло шесть лет. И теперь эта «комнатная болонка» вымахала в здоровенного волчару с красными глазами и рожей, на которую, судя по всему, повелись все продавщицы в квартале Кабуки-чо. Но Гинтоки плевал на продавщиц. Гинтоки волновало другое. Шесть лет он терпел эту белую мразь. Шесть лет этот садистский выкормыш с рожей ангелочка и повадками цепного пса точил зубы на его девочку. — Садист хренов, — пробормотал он себе под нос, злобно топая из-за угла лавки с журналами. И сейчас — очередной заплыв по реке Стикс, очередной сеанс созерцания того, как чужая скотина топчет его газон. Сакура цвела, солнце светило, идиллия мира. Кагура стояла у ларька с якисобой, ее рыжие волосы — дикий, непокорный костер — разметались по спине, ярко-красное ципао обтягивало фигуру так, что у прохожих мужиков челюсти отвисали, а она, дурында, даже не замечала. Улыбалась продавщице, трясла пакетом с лапшой, поправляя ручку потрепанного зонта, и у Гинтоки внутри что-то скручивалось тугим узлом. И этот стоял. Прислонился к столбу, как гребаная модель с обложки журнала для дебильных старшеклассниц. Руки в карманах, морда постная, красные глазищи нагло, откровенно, с каким-то ленивым, сытым интересом скользили по ее фигуре. Он даже не прятался. Он вообще никогда не прятался, гаденыш. Смотрел так, как смотрят на бомбу с выдернутой чекой — понимая, что рванет, но уже не в силах оторвать взгляда. Гинтоки чувствовал как где-то в районе желудка начинает нарывать гнойное, липкое ощущение. Когда долго ходишь с занозой, а потом она воспаляется, и палец распухает, дергает, и единственное желание — выковырять эту дрянь вместе с мясом. Вот примерно так. — Шинпачи, — шипел он, даже не оборачиваясь, — скажи мне, что я ошибаюсь. — Э-э, Гин-сан, — раздается голос сзади, полный усталости, когда тебя втянули в чужие разборки, — вы о чем? — Посмотри на этого придурка и скажи, что он не раздевает ее глазами. Шинпачи приложил руку ко лбу, повторяя в своих мыслях, что первые сорок лет у мужчины сложные, особенно у самураев с преддиабетом и патологической ревностью к названному члену семьи. — Ну... он просто смотрит? – глаз под линзой очков предательски задергался. — Вот! — Гинтоки резко обернулся, тыча пальцем в Шинпачи, который держал в руках пакет с апельсинами. — Именно! Просто смотрит! А должен ли он вообще смотреть? Нет! Он должен патрулировать улицы, ловить преступников и доводить до белого каления Хиджикату! А не стоять тут, как влюбленный истукан! — Гин-сан, слово «влюбленный» вы сказали с таким лицом, будто ругаетесь матом. — Потому что это хуже мата! – вскрикнул Гинтоки. Гинтоки чувствовал, как в груди разгоралось то самое, привычное уже бешенство. Оно всегда там, тлело под ребрами, стоило этому засранцу появиться в радиусе километра от Кагуры. Но сейчас оно особенно лютое. Потому что Кагура вдруг резко обернулась, словно почувствовав взгляд на затылке. И щеки у нее — Гинтоки видел даже отсюда, через проклятую улицу с этой проклятой одинокой сакурой возле мусорки, — порозовели. Эта девочка, которая в четырнадцать лет могла проломить стену голым кулаком и не моргнуть глазом, которая орала матом на всех перекрестках и глубоко плевала на чужое мнение, — она смущалась, потому что какой-то садист на нее смотрел. Кагура что-то говорила Сого. Издали не слышно, но Гинтоки и так знал — наверняка «садист» или «блоха», или что-то в этом роде. Потому что это их язык, их гребанный шифр. Их способ сказать «я тебя вижу», не рискуя сломать шею о нежность. Сого ответил — со своей вечной полуулыбкой, от которой у Гинтоки руки чесались. Кагура замахнулась пакетом с лапшой, для проформы. Но не ударила, опустила руку и улыбнулась. Уголками губ, коротко, почти незаметно. Но Гинтоки заметил, он, черт возьми, все замечал, когда дело касалось его недодетей. — Шинпачи, держи меня. – просипел он. — А смысл? —вздохнул Шинпачи, поправляя очки. — Вы все равно пойдете. — Пойду, но ты создашь иллюзию, что у меня есть тормоза. Он шел через улицу, лавируя между прохожими, которые шарахались от его физиономии. Подошел к ларьку как раз в тот момент, когда Кагура, заметив его, посветлела лицом по-настоящему — открыто, радостно, без вот этой вот дурацкой розовости. — Гин-тян! — окрикнула она, размахивая пакетом. — Я якисобу взяла! Тебе, Шин-тяну и себе! Ну, и этому, — она кивнула на Сого с таким видом, будто представляла таракана, который случайно забежал на территорию людей, — тоже достанется, если вести себя хорошо будет. — Чайна рискует сдохнуть от скуки во время пожирания лапши, — лениво потянул Сого, скользя взглядом по ее волосам, и в этом взгляде - любопытство, смешанное с чем-то, что Гинтоки отказывался называть даже про себя. — Решил проследить, чтобы в районе не случилось пищевого коллапса. Долг полицейского, знаете ли. — «Халявно поесть» - говорят иначе, садист. — фыркнула Кагура, протягивая пакет с лапшой, почти касаясь его пальцев. — Ты идиотка или у тебя уже деменция? Я заплатил за якисобу. – Сого говорил серьезно, но в красных глазах плавали смешинки. Гинтоки понимал вдруг одну простую, тошнотворную вещь. Он не бесился от того, что Сого смотрел. Он бесился от того, что Кагура позволяла на себя смотреть. Что щеки розовели, что улыбалась она по-дурацкому тепло, пока с ним привычно пререкалась. Что она, сама того не замечая, уже выбирала не только Гинтоки и Шинпачи. И от этого понимания внутри все переворачивалось. — Гин-тян, — Кагура вдруг нахмурилась, вглядываясь в его лицо, — ты чего такой кислый? Жопа слиплась от сладкого? — У него, Чайна, не жопа слиплась, — Сого улыбнулся своей скользкой улыбкой, от которой хотелось убивать медленно и со вкусом, — а совесть проснулась. Редкое явление для нашего квартала. Надо бы в музей сдать, пока не передумал. Они сели за замызганный уличный стол ближайшего ларька. Шинпачи нервно жевал лапшу, озираясь на рядом сидящего Гинтоки. Он сидел, не открыв, даже коробочку для вида. Аппетит не шел, что было уже дикостью. Он смотрел на эту парочку и чувствовал себя мужиком, который три года копил на новый «Мерседес», а потом увидел, как его любимую машину угоняет соседский прыщавый подросток с правами, купленными в переходе. Сого тем временем уже разворачивал лапшу с грацией человека, которому вообще плевать на приличия, но каким-то чудом умудряется выглядеть эстетично даже когда жрет. Палочки мелькали в пальцах с той расслабленной ловкостью, что бывает, когда привык управляться с мечом быстрее, чем дышать. Кагура плюхнулась на лавочку рядом, подогнув под себя ногу. Ципао натянулось на бедре, и Гинтоки заметил, как взгляд Сого на долю секунды зацепился за этот участок ткани, а потом — ноль эмоций, пустота, будто он вообще смотрел в другую сторону. — Знаешь, Чайна, — Сого прожевал лапшу, облизнул нижнюю губу, — а ты неплохо ориентируешься в местных помойках. За шесть лет научилась выбирать съедобное из отходов. Я горжусь. — Заткнись, садист, — Кагура ткнула его палочками в бок,— Между прочим, это лучшая якисоба в районе. Твой изнеженный желудок должен целовать мне руки за то, что я вообще согласилась тебя кормить. — Целовать руки? — Сого приподнял бровь, и в голосе прорезалась заносчивая интонация, от которой у Гинтоки начинала ходить челюсть ходуном. — Чайна размечталась. Я скорее поцелую Хиджикату-сана в его майонезную морду, чем прикоснусь губами к твоим граблям, которыми ты вчера душила очередного должника. — Ах ты! Кагура пнула по ножке его стула — железо жалобно взвизгнуло, проехавшись по бетону. Сого даже не дернулся, только качнулся слегка назад. Он самодовольно хмыкнул — очередное доказательство для Гинтоки, что теперь подобные подколы оставались телесно ненаказуемы по их новым, негласно заведенным правилам. Гинтоки смотрел, как ветер треплет край скатерти на соседнем столике, сдувая на бетон горстку розовых лепестков, перемешанных с окурками и шелухой от семечек. Где-то за спиной надрывался движок мотоцикла, пахло жареным маслом и дешевым табаком — обычный день в Кабуки-чо, обычная свалка, которую он называл домом. И на этой свалке его девочку обрабатывал белобрысый шакал с красными глазами и рожей фотомодели. — Кагура, — позвал он, и голос вышел кривее, чем хотелось бы, с хрипотцой, потому что он минуту сжимал челюсть так, что скулы сводит. — Пошли домой. Там Садахару от скуки сдыхает. — Да и Оките-сану идти надо, — Шинпачи подал голос из-за спины, поправляя очки. Гинтоки мысленно поставил парню плюс карму. — У него, наверное, работа есть. Преступники, опять же, сами себя не поймают. — Работа подождет, — спокойно ответил Сого, откидываясь на спинку стула с видом, будто собирался сидеть тут вечность. Пальцы лениво крутили палочки, — А вот наблюдать за тем, как Чайна пытается усидеть на двух стульях между долгом перед семьей и желанием остаться со мной — это бесценно. — С чего ты взял, кретин, что я хочу с тобой оставаться? — Кагура резко повернулась, и в синих глазах блеснуло опасное. — Мечтать не вредно, вредно не мечтать. Но ты, видимо, мечтаешь уже лет шесть, как та старая дева из седзе-манги, которую я тебе показывала. — Ту мангу ты читала мне вслух, потому что сама не могла оторваться от истории про влюбленного принца, — парировал Сого, и голос его сочился особенной ленью, даже у бетонных плит появилось бы желание треснуть его по голове. — И, кажется, плакала на двадцатой странице, когда главный герой признался героине в любви. — Я не плакала! У меня соринка в глаз попала! — вспыхнула она мгновенно. — В комнате без окон? — Сого склонил голову, и улыбка стала шире, обнажая край белых зубов. — Чайна, твои способности ко лжи так и не развились за эти годы. Это печально. Я рассчитывал, что ты хоть немного подрастешь ментально, раз уж физически тебя разнесло так, что ципао трещит по швам. Кагура дернулась, будто он ударил. Румянец — то ли злость, то ли смущение — залил щеки, и она инстинктивно повела плечами, словно пытаясь спрятать грудь за скрещенными на ней руками. Жест был быстрым, почти незаметным, но Гинтоки, следивший за каждым ее движением, уловил. И внутри снова нарос накал раздражения, потому что эта девочка могла голыми руками гнуть арматуру и вдруг стала стесняться собственного тела. Из-за чьего-то слова. — Придурок, — выдохнула она тише, чем обычно, — Не твое собачье дело, во что я влезаю. — Мое, — Сого уже не сдерживал язвительной ухмылки, приподнимая брови. В красных глазах плясали черти. — Если эта туша треснет при мне, придется тащить тебя в больницу. А я сегодня не в настроении таскать тяжести. Пауза повисла в воздухе липкая, как сладкий соус, который вечно липнет к пальцам и не отмывается. Кагура смотрела на него, и Гинтоки видел, как в ней борется желание вмазать с чем-то иным. Где-то за спиной зашуршали крыльями голуби, слетаясь к рассыпанной шелухе. Из открытого окна соседнего дома поплыл запах жареной рыбы и мисо-супа — такой домашний и обычный, что на фоне происходящего казался насмешкой. — Гин-сан, — Шинпачи тронул его за плечо, и голос парня звучал почти сочувственно, — Может, правда пойдем? А они... ну, сами разберутся. — Нет, — Гинтоки резко встал, тень от его фигуры накрыла стол, — Кагура, мы уходим. Сейчас. Этот клоун доест лапшу и свалит по своим полицейским делам. Верно, Окита-кун? Сого посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В красных глазах плескалось что-то, похожее на понимание, — и от этого понимания Гинтоки хотелось задушить его голыми руками еще сильнее. Ветер шевелил светлые волосы Сого, и на долю секунды Гинтоки показалось, что перед ним не человек, а какой-то хищный зверь, прикинувшийся человеком. Слишком плавные движения, слишком спокойный взгляд для той херни, что он нес. — Конечно, данна, — Сого кивнул с преувеличенной вежливостью, и в этом жесте сквозило столько яда, что хоть ложкой черпай. — Кто я такой, чтобы мешать вашему уютному семейному вечеру? Сироткам нужно держаться вместе. Особенно когда одна из сироток уже выросла и может сама решать, с кем ей проводить время. — Ты... — Гин-тян, — Кагура тронула его за рукав. От этого прикосновения злость схлынула, оставляя после себя горький осадок, как от дешевого саке. — Пошли правда. Садахару опять будет скулить, Отосэ наорет и поднимет квартплату. Она не обернулась на Сого. Взяла пакет с остатками лапши Гинтоки, сунула Шинпачи, подхватила свой дурацкий зонт и пошла вперед, не оглядываясь. Рыжие волосы полыхали на солнце —яркий живой огонь на фоне серого бетона и розовой сакуры. Шинпачи поплелся за ней, бросив на Гинтоки взгляд, полный немого вопроса: «Вы идете или будете стоять тут, пока не сгниете?» В руках он нервно теребил пакет с апельсинами, и один апельсин выкатился, покатился по асфальту. Но Шинпачи даже не заметил, слишком занят был созерцанием семейной драмы. Гинтоки пошел, но на полпути обернулся. Сого сидел за столом один. Он смотрел вслед Кагуре, в его взгляде не было ни лени, ни садистской усмешки. Ветер трепал русые волосы, лепестки сакуры падали ему на плечи, на колени, на остывшую лапшу, а он сидел не двигаясь, будто примерз к стулу. И в этой неподвижности читалось столько всего, что Гинтоки резко отвернулся, боясь увидеть слишком много. Он догнал своих. — Гин-тян, — Кагура вдруг остановилась, не поднимая глаз от мостовой, где в трещинах асфальта пробивалась чахлая трава, — А он правда заплатил за якисобу. — И что? — Ничего. — она дернула плечом, поправляя выбившуюся прядь, — Просто хотела сказать. Гинтоки промолчал. Они шли по Кабуки-чо, мимо ларьков с лапшой и журналами, мимо пьяных самураев и навязчивых торговцев. Солнце светило так же ярко, как десять минут назад. Сакура все так же сыпала лепестками, оседающими на плечах, на волосах, на пакетах с продуктами. Где-то играла музыка, где-то смеялись дети, пахло жареным мясом и сладкой ватой — обычный день, обычный город, обычная жизнь. Но внутри у Гинтоки что-то безвозвратно сломалось.