Глава 4. Смотря в бездну, плюнь в неё.

Минато проснулся оттого, что сон просто взял и закончился. Никакого будильника, никакого шума за окном. Просто в какой-то момент сознание вынырнуло из темноты, открыло глаза и сказало: «всё, хватит». Телефон на тумбочке светился равнодушными цифрами: 5:02. — Замечательно, — сказал Минато в потолок, и голос утонул в сером полумраке, не встретив никакого сопротивления. — Просто превосходно. Он полежал еще минуту, глядя на игру теней от уличного фонаря на беленой поверхности — призрачный театр, где единственным зрителем был он сам. Где-то за стеной капала вода, то ли соседи забыли закрыть кран, то ли трубы в этом старом доме решили напомнить о своем существовании. Монотонный, навязчивый звук, от которого хотелось или убить соседей, или купить беруши. За окном ни звука. Самое мертвое время суток, когда ночь уже выдохлась, а утро еще не началось — промежуток, в котором даже время, кажется, теряет счет. Минато сел, свесив ноги с кровати, и окинул взглядом комнату. Квартира была маленькой — одна комната, совмещенная с кухней, плюс крошечный санузел и балкон, на который можно выйти только боком, протискиваясь между стеной и дверным косяком, как в вагоне поезда в час пик. Но в этой тесноте чувствовался порядок, граничащий с одержимостью. Вещи разложены по полкам с педантичной точностью, книги выстроены по высоте корешков, на столе ни пылинки. В этой стерильности было что-то тревожное, как в операционной, где вот-вот начнут резать живое тело. И повсюду, на каждой горизонтальной поверхности, стояли пепельницы. На подоконнике — тяжелая стеклянная, похожая на пресс-папье. На журнальном столике — керамическая, ручной работы, с абстрактным узором. На кухонном столе — простая металлическая, из армейского набора. Даже на полу у кровати притулилась маленькая, медная, антикварная. Минато собирал их. Это было единственное хобби, в котором он признавался хотя бы себе. Остальные увлечения были слишком специфическими, чтобы о них распространяться. Пепельницы были безопасны. Они просто стояли и ждали, когда в них упадет пепел — сгоревшее время, обратившееся в прах. Он поднялся, нащупал на тумбочке пачку сигарет «Hi-Lite», сунул одну в рот, поплелся на кухню включать чайник. Спать он больше не ляжет, это ясно — сон не возвращается к тем, от кого скоропостижно исчез. Значит, нужно залить в себя много кофеина. С недавнего времени он знатно подсел на Шу Пуэр. Купил где-то по дешевке прессованный блин, расколол на глаз, залил кипятком и приятно удивился, когда густой древесный напиток обжег глотку. Бодрость или хотя бы пародия на нее действительно возникала. Чайник закипал с тихим гудением. Минато вышел на балкон, прикрыв за собой дверь, чтобы дым не шел в комнату. Балкон был узким, на нем помещались маленький стульчик и еще одна пепельница — самая любимая, чугунная, в форме лотоса. Тяжелая, основательная, с обожженными выщерблинами на лепестках. Он сел, закурил, глядя на обезличенно-серое небо. Бесцветное, как заплутавший на кладбище призрак, забывший, где его могила. Где-то внизу, во дворе, завозилась бездомная кошка, шуршала пакетом и тихо мяукала. Минато выдохнул дым и потянулся за телефоном. Лента новостей была не менее безликой. Кто-то выложил фото завтрака, кто-то жаловался на бессонницу, кто-то перепостил политическую новость, которая через три дня потеряет актуальность. Минато листал механически, не вчитываясь, просто скользя пальцем по экрану, пока другая рука автоматически подносила сигарету ко рту. Люди выкладывали свою жизнь по кусочкам, как нарезанное сашими, и каждый кусочек был пресным, безвкусным, без единой острой нотки. Мысли текли тягуче сами по себе, не спрашивая разрешения. Минато не питал иллюзий на свой счет. Он знал, что с ним что-то не так, еще с детства. Семья у него была нормальная — настолько нормальная, что это даже раздражало, как безупречно выглаженная рубашка, в которой душно и тесно. Отец — инженер на заводе, мать — учительница младших классов, старшая сестра вышла замуж и родила двоих детей, младший брат учился в университете на юриста. Обычные хорошие люди. Не пьющие, не бьющие, не скандальные. Они любили его, по-своему, как умели. И Минато был им честно благодарен, без иронии. Их любовь была как тепло от лампочки — греет, но не согревает. Но с самого детства, сколько он себя помнил, внутри сидела эта штука. Липкая, ноющая, чешущая и вечно требовавшая чего-то. Не больная, не трагическая — просто пустота, как дырка в стене, которая не разрушает конструкцию, но явно мешает эстетически и надоедливо сквозит. И он пытался ее заполнить, чем попало. Тем, чем явно не стоило. В школе драками, не потому что злился, а потому что в драке адреналин заливал пустоту на пару часов, заливал горячо и ярко. Потом остывал, оставляя только привкус металла на языке. Потом сексом, но быстро понял: постель без чувств заполняет ровно на пятнадцать минут, а потом пустота возвращается, только становится больше, разрастается, как метастазы. Потом работой, но способностями физическими он не выдался, в отличие от мозгов, поэтому его быстро затолкали в архив, где скука граничила с отчаянием. А потом, случайно, по дурацкому стечению обстоятельств, он попал на одну вечеринку. Минато затянулся, глядя, как пепел срывается с сигареты и падает в чугунный лотос. Там, на той вечеринке, были люди в коже и латексе. Были цепи, веревки, маски. Был запах пота и возбуждения, смешанный с дорогим парфюмом — приторно-удушающая смесь, от которой кружилась голова. И было это удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение — смотреть. На чужую похоть. На чужие фетиши. На чужие души, которые в обычной жизни спрятаны под пиджаками и юбками, под вежливыми улыбками и дежурными фразами. А здесь — голые и полностью погрязшие в своих затоптанных желаниях, как в теплом топком болоте. Он никогда не участвовал, всегда был сторонним наблюдателем. Тем, кто сидит в углу, с сигаретой и чашкой чего-то покрепче, и просто смотрит. Запоминает, насколько прекрасен человеческий разум в своей многогранности. Милейшая домохозяйка из пригорода, которая по будням варит суп мужу и проверяет уроки у детей, а по выходным приходит в подвал и просит, чтобы ей пережали сонную артерию ровно настолько, чтобы сознание поплыло, но не ушло. Молодой клерк, который в обычной жизни заикается, когда говорит с начальником, а здесь — требует, чтобы его называли рабом и пороли до крови. И все они — искренние и реальные, абсолютно без масок, социальных фильтров. Оголенные души, которые можно рассматривать, как распоротых бабочек под стеклом. И пустота внутри, когда он смотрел на них, заполнялась. Минато слабо понимал, чем именно — наблюдением? Любопытством? Черт знает, но удовлетворение его устраивало более чем. Оно было как наркотик — сначала сильно мутит и трясет, потом разливается теплом и сладкой дрожью по венам, заставляя желать это чувство снова и снова. Он прекрасно осознавал, что это ненормально. Знал, что большинство людей сочли бы его извращенцем или просто больным. Но дыра внутри сквозила и требовала своего, и он с благодарностью затыкал ее. Лучше так, чем сдохнуть от скуки. Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Минато затушил ее в лотосе и потянулся за новой. Чайник на кухне булькал, вскипая. Но он остался сидеть здесь, в этом сером предрассветном мареве, и думал. О новом коллеге, Оките Сого. Минато улыбнулся, тонкие губы совсем исчезли, обнажая слегка кривые зубы. Но другой реакции эта персона пока и не вызывала. Настоящий волк, на которого насильно натянули шкуру овцы. И шкура эта явно не по размеру — трещит по швам, сползает, открывает клыки. Красные глаза сияли на откровенно смазливом лице для большинства наверняка рубинами. Красивыми, дорогими, вылизанными камешками, которым самое место в чистенькой золотой огранке. Но Минато понимал, что краснота эта полностью соответствует реальгару — красной мышьяковой обманке. Зернисто-кривой, полупрозрачный и абсолютно смертельно ядовитый, никаких иллюзий в утонченных ровных гранях. Он видел таких раньше, в прошлом полицейском участке. Людей, рожденных для резни, но вынужденных прилежно играть в приличное общество. Сого был именно клинком, который тупеет от безделья, хищник, который задыхается в клетке, но послушно разрешает контролировать себя. Вопрос только в том, что случится, когда прутья прогнутся. Минато затянулся второй сигаретой, глядя, как небо на востоке начинает светлеть, едва заметно, будто кто-то подмешал в серость каплю белил. Было до мандража интересно, что будет, если этого волка немножко подразнить. Подкинуть задачку посложнее ежедневной рутины. Посмотреть, как он отреагирует на настоящий вызов, когда нагло тыкают палкой в его шкуру, проверяя, не сгнила ли она заживо. Минато представил лицо Сого — красные глаза, ленивую улыбку, за которой прячется голод. Представил, как эта улыбка меняется, становится острее, злее, когда перед ним появляется настоящая цель. Как зрачок расширяется, как пальцы сами тянутся к мечу, как тело принимает боевую стойку еще до того, как мозг отдаст приказ. — Хорошо бы, — сказал он вслух, и голос прозвучал чужеродно в утренней тишине. Идея уже формировалась в голове. Не план — так, набросок, карандашный эскиз, который еще предстоит обвести тушью. Способ вытащить этого волка из его ленивой дремоты, заставить вспомнить, кто он есть на самом деле. И заодно — посмотреть, как далеко он готов зайти. Где та грань, за которой кончается ленивый капитан Окита и начинается тот, кто прячется внутри. Минато очень не терпелось увидеть эту грань. Сигарета догорела. Минато затушил ее, поднялся с табуретки и, замерзший, но довольный, пошел на кухню заваривать чай кипятком. Пустота сладко пела в предвкушении. За окном начиналось утро.