Глава 5. Идиотам легче живется, но идиотом нужно быть не только на словах.

Кагура обходила очередной проулок, лавируя между снующей толпой людей, как вихрь — аккуратно, методично. Словно сзади не топал преданно огромный белый пес, радостно разевая пасть и роняя слюни на асфальт. Но иначе было нельзя, потому что, если она хоть на мгновение остановится, начнется новый виток разбирательств и ссор. А у нее за эти дни получалось отлично их избегать. Вернее, она так думала. — Как же ты меня бесишь! — Сого кричал ей вдогонку, не сбавляя шага. Руки из карманов не вынимал — последний бастион веры, что это создаст иллюзию полного похуизма. Хоть все лицо и ходило ходуном от откровенного бешенства. Первые три дня он считал, что она над ним как обычно издевается, нарочно игнорирует. Пересечься с ней на улицах не получалось по магическим стечениям. Сколько бы он добровольно не шел на лишние полчаса патрулирования, обшаривая излюбленные лавки в парке. Писал он очень редко, и сообщения были ужасно пустыми — мемы, постер с ужастиком или новым аниме, ничего серьезного. Но раньше она отвечала, а тут полная беспросветная тишина. Затем эта ситуация в изоляторе. Патрульные, молодые новобранцы, еще не были знакомы с их цирком Кабуки-чо и о теснейшей связи Йорозуи и Шинсенгуми не знали. Что главных клоунов обычно старались не трогать, как уникальный ценный кадровый состав. Сого, конечно, быстро обкашлял вопрос, и их отпустили. Думал: «Ну вот сейчас эта мымра хоть заговорит со мной по-человечески, хоть голову склонит в подобии благодарности». Хрен там плавал. Она лишь хмыкнула и, вздернув подбородок, улетела, сверкая рыжими патлами и самодовольной рожей Гинтоки. Было откровенно неприятно уже. И тем более непонятно — причина такого поведения. Его заставляли бегать, как тупую собачонку за дебильной игрушечной костью на нитке. — Пошел к черту, маньяк! — Кагура крикнула, не обернувшись, отчасти удивляясь его настойчивости. Садахару довольно замыкал цепочку, радостно поскуливая и думая, что люди умеют веселиться и занимаются наконец полезным делом — догонялками. Весеннее апрельское солнце было самым разумным. Не старалось запечь чувствительную кожу Ято до румяной обгоревшей корочки, поэтому Кагура ускорилась. Она ощущала, как брови хмурились, пальцы сильнее впивались в рукоять зонта. Хотелось развернуться и хорошенько дать ему по башке, или вырубить, ударив ногой, или выстрелить, сделав парочку симметричных дырок в черепе. Но по итогу она просто поднимала пыль под ногами, ныряя в розовую тень парка. Ханами не прекращалось, лепестки опадали, снова указывая на красоту скоротечного увядания. Люди также довольно сидели под кронами сакуры и весело хохотали. Один блаженно пил саке, забывая о тяготах жизни. Молодая парочка стеснительно целовалась позади особо низкой ветви, постоянно озираясь по сторонам, боясь, что другие увидят. Дети играли наперегонки, падая, заливались слезами и, получив порцию утешительной ласки, продолжали беготню с визгом. Убегающая рыжеволосая китаянка, гигантский белый пес и полицейский со стучащей катаной на бедре отлично вписались в весеннюю обстановку. Обида, уже привычная и въевшаяся за эти дни, снова стукнула по памяти. «Разнесло так, что ципао трещит по швам» — сказал этот конченный урод четыре дня назад, фактически обозвал толстой, жирной, непривлекательной, уродливой. В целом, как и всегда, совершенно ничего необычного, услышать в свой адрес гадости от садистичной твари. Но почему-то с каждым разом, с каждым новым эпитетом, который тем более касался её внешности, становилось до жути неприятно. Начинало щипать в глазах и сосать под ложечкой. Сердце билось учащенно не на положенном месте, а где-то на уровне шеи, пульсируя в висках глухими ударами. И глаза его самодовольные, ехидные в своем спокойствии, точно знающие, куда побольнее ткнуть. Он определенно ее достал. Терпение, и без того никудышное к его персоне, иссякло, с протяжным грохотом упав куда-то в пятки. Никакие его редкие смешные шуточки, иногда адекватные беседы и угощения едой не смогут выкупить ее снисхождение в обмен на проглатывание оскорблений. Камень, неудачно попавшийся на пути, был катапультирован мыском пятки. Озлобленно и точно он улетел куда-то в сторону мусорки, проделав там сквозную дыру в железном баке. Мимо проходящая кошка зашипела и шарахнулась в кусты. Сого, увидевший это, закатил глаза. — Еще и имущество города портишь, нелегалка! Настоящая дикая обезьяна! — кинул он, ожидая привычной ответной реакции. Но, к сожалению, нет. Кагура резко развернулась, поднимая клубы пыли под ногами. Садахару радостно тявкнул, забегав рядом с ней, игнорируя причитания и ворчания людей, которых едва не сшибают. Сого замер, широко раскрыв глаза, не веря происходящему. Вначале он посчитал, что ему мерещится, что это дурацкая тень от её дурацкого зонта так падает. Но слова застряли где-то в горле, комом, который невозможно ни проглотить, ни выплюнуть. Он не знал, что ответить, как правильно отреагировать. Кагура плакала. Некрасиво кривила надутые губы, пытаясь сдержать их дрожь. Синие глаза плавали в скопленных, еле сдерживаемых слезах, которые делали их невероятно яркими, огромными, почти прозрачными на свету. Она вся раскраснелась — щеки пылали алым, шея пошла пятнами, даже кончики ушей, видневшиеся из-под рыжих волос, горели. — Ну так что ты ко мне лезешь, раз я обезьяна?! — она громко шмыгнула носом, уже не замечая, что одна слеза всё-таки скатилась по щеке, оставляя мокрую дорожку на разгоряченной коже. — Отстань! Иди доставай красивых человеческих девчонок! Голос сорвался на последних словах, превратившись в сиплый, почти неслышный шепот. Она дернула подбородком, пытаясь смотреть куда-то в сторону, мимо него, в просветы между деревьями, на старика, на парочку, на детей, на мусорный пакет. Куда угодно, но не на него. Садахару, почуяв неладное, перестал прыгать и сел рядом, склонив голову набок и навострив уши. Он тихо, вопросительно скулил, глядя то на хозяйку, то на Сого, явно пытаясь понять, почему игра вдруг перестала быть веселой. Сого стоял, не в силах пошевелиться. Руки так и остались в карманах, но теперь это не выглядело как поза — скорее как паралич. Он смотрел на эту мокрую дорожку на щеке, на губы, которые она кусала, пытаясь остановить проклятую дрожь, на то, как она судорожно сглатывает, сдерживая всхлипывания. И внутри что-то неприятно и неожиданно стянулось. По логике ее слезы должны были его позабавить. Принести удовольствие, потому что увидеть слезы от такой стальной несгибаемой крепости, которую по ошибке затолкали в девчачье тело — многого стоит. Сого в целом мог признаться, что заниматься расшатыванием её нервов было таким же профессиональным видом спорта, как и желать смерти Хиджикате. Но что-то нынче все идет наперекосяк в устройстве мира. Ему теперь не нравилось видеть её слезы. Не шли они ей. Так же не шли, как и то, что Сого стоял в глухом молчании. Как тупой отбившийся от стаи баран, вперив в неё взгляд. Внутри все перекручивалось, натягивалось, готовое лопнуть в любой момент. Язык прилип к небу, во рту пересохло так, будто он час жевал песок. Он открыл рот, собираясь сказать хоть что-то — извиниться? Объяснить? Послать ее еще раз, чтобы вернуть привычный порядок вещей, где она огрызается, а он ухмыляется? — Чайна, я... — он сказал едва ли не шепотом. Кагура дернулась, будто от пощечины. Шмыгнула носом, размазывая слезу по щеке тыльной стороной ладони. Сого действительно ощутил, что хочется просто провалиться сквозь землю прямо здесь, на этой парковой дорожке. Прямо под толщу мелкого гравия, поглубже в почву земли. — Заткнись! — выкрикнула она, и голос сорвался на всхлип. — Не смей! Не смей ничего говорить мне! Она попятилась, споткнувшись о собственную ногу, едва не упала, но удержалась, вцепившись в рукоять зонта мертвой хваткой. Садахару вскочил, забеспокоившись, закрутился вокруг нее, тыкаясь мокрым носом в ладони, в колени, скуля все громче, все тревожнее. — Пошли, Садахару. — Кагура развернулась и, прыгнув на спину пса, рванула прочь. Сого остался стоять посреди парковой дорожки, глядя, как рыжие волосы мелькают между стволами деревьев. Как белая туша Садахару лавирует между кустами, сшибая ветки. Как последний солнечный блик цепляется за край зонта и исчезает в зелени. Сого не побежал следом. Чтобы идти за ней — нужно иметь понимание следующих слов и действий. А они у него сейчас напрочь отсутствовали, в его всегда отлично работающей голове не было ни одной разумной мысли. Только гул и неприятное дискомфортное чувство во всем теле, как от крепкого удара по затылку. Но проблема в том, что его не били, и просто переждать это ощущение, кажется, нельзя было. Руки вылезли из карманов сами, он даже не заметил когда. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя на коже белые полумесяцы. Гравий под ногами хрустнул, когда он сделал шаг — не вперед, а в сторону, разворачиваясь к скамейке, на которую рухнул всем телом, запрокинув голову и уставившись в небо. Ветви сакуры сплетались над головой в причудливый узор, сквозь который пробивались лучи, падающие на лицо теплыми пятнами и лепестками. Где-то вдалеке орали дети, гоняя мяч, где-то лаяла собака, где-то женщина звала загулявшего ребенка. Сого закрыл глаза. «Иди доставай красивых человеческих девчонок». Она сказала это так, будто он каждый день таскается за ними толпами. Будто ему есть дело до чьей-то красоты. Будто он вообще замечает, как выглядят другие люди. Он открыл глаза и уставился в небо сквозь листву. — Твою ж мать, — выдохнул он. Сого провел ладонью по лицу, чувствуя, как под пальцами натягивается кожа, а в голове или где-то еще что-то протяжно ноет. Он сидел на этой дурацкой скамейке, в этом дурацком парке, и чувствовал себя последним идиотом, который только что разобрал по винтикам единственный механизм, работавший без сбоев шесть лет. И теперь не знает, как собрать обратно. — Красивых человеческих девчонок, — повторил он вслух, пробуя слова на вкус. Вкус был отвратительный. Приторно-сладкий, с металлическим кислым привкусом, как если лизнуть старую монету, случайно упавшую в сахарный сироп. Он представил их — этих красивых человеческих девчонок. С фарфоровой кожей, с аккуратными прическами, с тонкими запястьями и нежными голосами. Которые говорят «да» и «нет» и «как скажете» в нужных местах, стеснительно отводя взгляд при каждом вздохе. Которые не вмажут по печени, если перегнуть палку. Которые не будут жрать курицу в темпуре руками, сидя на лавочке и пытаясь отнять чужую порцию. Которые не стараются помочь каждой вши, только потому что стало жалко. Которые не ржут так громко и визгливо, что иногда хочется оглохнуть или рассказать новый прикол с работы. Которые не умеют убивать голыми руками и не светятся в полицейских сводках как «постоянный нарушитель, задержанию не подлежит». Не были они такими и никогда не смогут быть. Титул почетно достался одной единственной девчонке, от которой разит своеобразностью за версту, разъедающей скептицизм и скуку быстрее любой кислоты. Сого наклонился вперед, упершись локтями в колени, и уставился на гравий под ногами. Мелкие серые камешки, присыпанные нежно-розовыми лепестками, песком и окурками. Кто-то плюнул семечками рядом. Вот примерно та же каша, что и сейчас в его непутевой башке. — Ну и что теперь? — спросил он у гравия. Гравий молчал, ему было похуй. Сого поднялся со скамейки, отряхнул форму — на брюках налип песок, на рукаве какая-то дрянь. Он пошел не в сторону выхода из парка, а вглубь, туда, где сакура росла реже, где меньше радостных людей и больше тени. Он шел, не разбирая дороги, пока деревья не расступились, открывая небольшой пруд — искусственный, заросший ряской по краям, с парой уток, лениво плавающих у противоположного берега. Вода была мутной, зеленоватой, неприглядной. Сого остановился у самой кромки, глядя на свое отражение. Из мутной воды на него смотрел какой-то чужой человек с красными глазами и потерянным выражением лица. Не тот ленивый садист, который получает удовольствие от чужих страданий. Не тот расчетливый стратег, который всегда на шаг впереди. А растерянный сопливый юнец, который не в состоянии понять, что делать, потому что искренне не понимает, что вообще происходит. — Идиот, — сказал он своему отражению. Утки на пруду закрякали, возмущенные вторжением в их личное пространство. Одна из них, самая наглая, подплыла поближе, явно рассчитывая на хлебные крошки. Сого посмотрел на нее — утка смотрела в ответ черным глазом-бусиной, и во взгляде читалось такое же раздражение, какое он сам испытывал пять минут назад, бегая за рыжей. — И ты туда же, — буркнул он, отворачиваясь. Утка обиженно крякнула и поплыла к своим рассказывать о людской жадности. Сого присел на корточки у воды, сорвал травинку и зажал в зубах. Горечь травы смешалась с горечью во рту, и от этого стало только хуже. Он смотрел, как по воде разбегаются круги от утиных лап, и пытался понять — что теперь делать. Извиняться? Сого Окита не извинялся. Это было не в его природе, не в его характере. Он мог сделать так, чтобы человек забыл об обиде, мог подшутить, перевести все в шутку, мог сделать вид, что ничего не было. Но прямо сказать «прости» — это было за гранью возможного. Это значило признать, что он неправ, а он никогда не был неправ. Он просто доводил людей до белого каления, потому что это весело. Потому что это единственный способ общаться, который он знал. Потому что если не подкалывать, не язвить, не провоцировать — то что тогда? Говорить о чувствах? Признаваться в том, что ему не все равно? Сого представил, как подойдет к ней завтра. Они как обычно пересекутся в тесных улочках Кабуки или в цветущем парке. Как привычно подшутит: «Чайна, ты уже выплакала все слезы или еще осталось на сегодня?» Как она перестанет дуться и снова начнет огрызаться, замахиваться зонтом, называть садистом и психом. Как все возвращается на круги своя. Но он прекрасно понимал, что план – хуйня. Не сработает ничего. Потому что за шесть лет их отношений этот круг стал не просто истоптанным — он стал протертым до дыр, сквозь которые теперь видно было что-то другое. То, что они оба старательно не замечали. И притворяться, что ничего не изменилось, значило врать самому себе, а врать самому себе — последнее дело, даже для такого отморозка, как он. Сого выплюнул травинку в воду и смотрел, как ее медленно уносит течением.