1. Лисица и наследник

Это случилось с Чонгуком одним весенним днём, на заре двадцать первого года его жизни, когда сливы уже отцвели, а персик только начинал распускаться ярко-розовыми цветами. Если так подумать, это изначально было предопределено и неизбежно. Даже если бы в то утро он не сбежал с урока каллиграфии, даже если бы не промчался через переполненный рынок и не нырнул в прохладу деревьев, прогуливаясь у реки, они бы всё равно встретились. Даже если бы в тот день его сердце не было открыто для новых чувств, даже если бы он уже был обручён или женат, это не помешало бы ему влюбиться в неё. А если любви было не избежать, то и борьбы за неё, и осуждения, что она несла, и проблем… Но Чонгук был твёрдо убеждён, что если что-то и стоило переполоха в Чосоне, то непременно его любовь. — Молодой господин! Молодой господин, мы должны немедленно вернуться! Молодой… Бокдоль задыхался, быстро перебирая ногами, чтобы догнать вырвавшегося вперёд молодого господина Чонгука, наследника дома главного советника Чона. Было нехорошо вот так сбегать с уроков ради какой-то прогулки, и если бы это ещё было впервые, отец, быть может, сжалился бы над ним, но ведь Чонгук пропускал едва ли не каждый день. Без преувеличения, он был главной причиной головной боли не только своих родителей, но и слуг. Вместе с какой-нибудь глупой книгой, в которой не было никаких мудрых учений, сплошные неприличные картинки, или с двухструнной скрипкой — гегеумом — он забирался в самые отдалённые уголки Ханяна, чтобы побездельничать. Такими темпами в этом году он снова провалил бы государственный экзамен. Но Чонгука это не волновало — он не сдавал не потому что ему не доставало образования в конфуцианских классических текстах или подготовки в частных школах, а потому что он не хотел идти по стопам отца ни в карьере, ни в вынужденной женитьбе. Чонгук не знал, что ждёт его завтра, и не хотел знать. Он лишь хотел быть свободным, как ветер, и вольным пропускать столько занудных уроков, сколько захочет, предпочитая им жизненные. — Молодой господи-и-ин… — Бокдоль застонал, вытирая влажный лоб тыльной стороной ладони и жмурясь так, словно плакал. — Сжальтесь надо мной. Главный советник меня накажет, если вы продолжите сбегать… — Казнит или четвертует? — отозвался Чонгук, на мгновение оглядываясь на утомлённого парня в льняной бледно-коричневой одежде. Глаза Бокдоля мигом распахнулись, стоило ему только подумать, что советник сделает с ним что-то такое. — Нет же, — насмешливо сказал Чонгук, всё же немного замедляясь после того, как они достигли пустого берега реки. — Если отец станет угрожать, скажи, что у тебя были связаны руки. Буквально. Глаза я тоже тебе закрыл. Поэтому ты не знал, куда я пошёл и зачем. Пускай наказывает меня. Бокдоль стабильно получал от Чонгука одобрение на подобную ложь, но ни разу так и не воспользовался этим. Хотя молодой господин был непрост, он всё равно его уважал и любил. Они, можно сказать, выросли вместе, но Бокдоль всё равно не понимал, как он мог стать таким разумным и спокойным, а Чонгук беспечным и несерьёзным. — Я не могу так говорить, это неправильно… — Правильно или неправильно — ты можешь хоть ненадолго отбросить это и не утомлять меня своими разговорами? — на лице Чонгука сияла улыбка, пока он бросался от одного дерева к другому, касаясь нежных розовых лепестков пальцами. На ощупь они были прохладными и шелковистыми, но быстро грелись от его прикосновений и изредка срывались вниз, кружась и оседая на тропу. Это почему-то делало его очень счастливым: весна, природа, пение птиц, речной звон. В таком окружении даже самая пресная еда показалась бы королевскими угощениями, а самый скучный спутник — драгоценным собеседником. Бокдоль устало выдохнул, сдаваясь. Догнав Чонгука, он пристроился немного позади, отставая где-то на шаг, чтобы не мешать молодому господину наслаждаться всей этой глупостью, которая не принесла бы ему ни богатств, ни жены. И если первое ещё было обеспечено его семьёй, то над вторым матушка сердечно просила сына задуматься. Всё чаще она стремилась познакомить его с дочками из знатных семей, показывала портреты и организовывала свидание, но Чонгук и к этому относился несерьёзно. И не то чтобы он не хотел, просто казалось неправильным жениться ради родителей на первой встречной, особенно если она очевидно ему не подходила и не волновала. А все первые свидания, на которых он был, не вызывали ничего, кроме непреодолимого желания сбежать. Поэтому все вокруг были убеждены, что с Чонгуком что-то не так и ему требуется помощь профессионала. Матушка уже была в активном поиске толковой свахи, а отец всячески поощрял это, не жалея никаких денег на поиск невест. Чонгука это утомляло даже больше уроков. — Если надоело ходить, — сказал он слуге, — присядь и отдохни. Я буду во-о-он на том мосту. Расположение казалось Чонгуку просто идеальным: деревянная переправа в лучах весеннего солнца прямо над бурной рекой. Если бы у него был талант к живописи, он бы изобразил это на тысяче картин, а если бы он умел так красноречиво выражаться, как учёные-писатели, он бы сочинил несколько стихов о сегодняшнем дне, в которых шёпот ветра и шум реки сливались бы воедино, звуча в каждом слове. Но всё, что он мог сейчас, — наслаждаться и впитывать каждую секунду этого блаженства. — Я пойду с вами, — решил Бокдоль. — Нет, — отрезал Чонгук мягко, но решительно. — Наблюдай за мной, если хочешь, но не приближайся. С твоим серым занудством мир вокруг меня может поблекнуть, а я не хочу этого. Бокдоль незаметно скривился, мысленно возмущаясь, потому что ничего он собой не красил, это всё его одежда, которая ни в коем случае не могла сравниться с одеяниями молодого господина. Чонгук был облачён в изысканный ханбок из тонкого шёлка, основным цветом которого был нежно-бирюзовый, переливающийся на солнечном свету всеми оттенками воды — от прозрачного небесного до морской голубизны. Длинный жакет облегал плечи, а широкие штаны струились складками, развеваясь на каждом шагу. Пояс был тёмно-бирюзовый, почти лазурный, с едва заметным узором из переплетённых линий, а на воротнике и манжетах проступали тонкие серебристые цветы, подчёркивающие его высокий статус. Каждое движение раскрывалось в переливе ткани, словно сам господин был частью реки, к которой шёл. Бокдоль покорно опустил голову и приблизился к ближайшему персиковому дереву, прячась в его тени и пытаясь охладить нагретую голову. Искоса он поглядывал на Чонгука, что по-прежнему кружился между деревьями, то и дело сходя с тропы, но совсем скоро его занесло на мост, укрытый покрывалом из розовых лепестков, и он остановился в самом его центре, опираясь на широкие деревянные перила и доставая из-за пазухи книгу. На Чонгука все наговаривали, а он рассматривал не только развратные гравюры — его привлекала поэзия и истории о чистой, невинной любви. Было что-то в том, чтобы проживать эти незнакомые ему лично трепетные чувства, представлять себе написанных другими незнакомок и находить в них то прекрасное, что возвышал её возлюбленный и создатель этих двоих — автор. В таких книгах и родители были поспокойнее, и свахи поприятнее, и любовь вспыхивала сама по себе, без долгих обменов цитатами из конфуцианских учений. Но сегодня — только сегодня — он всё-таки прихватил с собой книгу с непристойными изображениями и глупо улыбался, разглядывая тонкие линии тел, переплетённых в самых безумных позах. Чонгук знал об этом совсем немного от старших по школе, что уже были женаты и имели детей, но слышать и видеть — разные вещи. Невольно прикусывая пухлую нижнюю губу, он немного улыбался, и щёки его горели и под солнцем, и под блаженным взглядом девицы, изображённой на одной из страниц. — Говорила же, что ни к чему хорошему это не приведёт, — скрипучий женский голос заставил Чонгука вспыхнуть даже сильнее, и он спешно захлопнул книгу, вертя головой по сторонам, чтобы отыскать седоволосую женщину, которая шла под руку с молодой девушкой. — Ты слишком молода и опасно привлекательна для этой работы. Люди неизбежно будут смотреть на тебя с подозрением, ведь молодая вдова в роли свахи — это почти то же самое, что голодная лисица, пущенная наводить порядок в курятнике. — Уверяю, им не стоит волноваться, потому что я не голодна, — ответила девушка терпеливо. — Давно уже пресытилась… — Когда бы ты успела пресытиться? Одной ночи почти пять лет назад едва ли было достаточно… — Достаточно, — с напором ответила девушка, понижая голос в надежде, что мужчина, стоящий на мосту, её не услышит. Но даже птицы на время умолкли, а ветер поутих, чтобы у Чонгука был шанс подслушать этот любопытный разговор. Он не был дураком, вопреки мнению семьи, и чуть нахмурился тому, что женщины, пусть и завуалировано, но обсуждали что-то столь личное. Стало сразу любопытно заглянуть в эти бесстыдные глаза, и он чуть склонил голову, с нетерпением дожидаясь, пока девушка ступит на мост и поднимет на него свой взгляд. Пока она шла, глядя себе под ноги, из-за чего он не мог видеть её лица, но он мысленно отсчитывал мгновения до того, как увидит его и пронзит её своим осуждением. Он был настроен решительно до того момента, как младшая госпожа сваха, оторвавшись от разглядывания матерчатых туфель, взглянула на него своими ясными глазами. На широком мосту, залитом солнечным светом, в прекрасный весенний день, Чонгук внезапно разучился дышать. Все эти глупости, что были в его голове, буквально утекли с водой, потому что перед его взором предстала женщина, которая совершенно не походила на тех нежных, полупрозрачных девиц, которых ему с завидным постоянством пытались навязать в жёны. Это было в её осанке, в том, как пальцы мимоходом поправляли тяжёлую юбку, в её абсолютно спокойном лице, которое, казалось, было не знакомо со смущением, в отличие от полыхающего лица Чонгука. Он вдруг понял, почему она представляла опасность чужим любовным делам. Она и впрямь была лисицей, и ей даже не нужно было испытывать хотя бы намёк на «голод», чтобы куры сами падали ей под ноги и умоляли съесть именно их. Солнце выхватило её лицо из тени, освещая идеальную линию носа и плотно сжатые чувственные губы. На ней был надет светло-серый чогори, чтобы никакие узоры, никакая яркость цветов не смела отвлечь её саму или прохожих от её вдовства, но она не выглядела сломленной, напротив, она казалась Чонгуку самой живой вещью в этом дышащем весной хаосе. Чонгук невольно расправил плечи и выпятил грудь, из которой сердце так и выскакивало. Это было сродни нечаянно соскочившему со струн смычку, оставившему после себя резкий звук, который по какому-то безумному стечению обстоятельств оказался приятным, а не ужасным и режущим слух. Чонгук был им очарован. Чонгук ей был очарован. И ему не нужно было знать, какие книги она читает, из какой она семьи или обучена ли быть хорошей матерью. А ей не нужно было знать ничего о нём, потому что она и не думала останавливаться, шагая с пожилой спутницей мимо и заставляя Чонгука крутиться на месте, чтобы ни на секунду не выпускать её из поля зрения. И преследующий её аромат жасмина заставил его сердце биться ещё чаще, плотно связывая его с этим днём и этим чувством. — Всё равно будут смотреть свысока, — предупредила женщина. — Пускай смотрят, если им так угодно, — в мягком девичьем голосе слышалась улыбка. — Я не предлагаю им своё тело или свою жизнь — и то и другое давно принадлежит моему покойному мужу. Я продаю им надежду на обретение права принадлежать кому-то и обладать в ответ. А надежда, как известно, не имеет ни возраста, ни социального статуса… — Простите! — Чонгук понятия не имел, что творит, когда следовал за цветочным запахом, вытягивая руку с книгой и пытаясь хотя бы ей коснуться девичьего плеча, раз по-другому нельзя было. — Простите, я… Сперва обернулась старшая сваха, а после уже молодая вдова. Обе смотрели на него несколько удивлённо. — Я — Чонгук, сын главного советника Чона. Он не ждал, что они будут ему кланяться, так как они были старше и свахами, но он некоторое время смотрел на них в ожидании хотя бы чего-то. И когда ничего не произошло, он немного растерялся. Всё из-за красоты молодой вдовы. — Я… — он взмахнул рукой вместе с книгой, и на ветру мягкая обложка раскрылась, показывая женщинам любопытные рисунки, которые сквозняк тут же пролистал. Смутившись ещё сильнее, Чонгук поспешно сунул книгу за пазуху и сложил руки внизу. — Я нечаянно узнал, что вы свахи… Очевидно, что он их подслушивал, но чтобы вот так нагло давать об этом знать? Бокдоль, отдыхающий под деревом, вскочил на ноги и ринулся через тропу к мосту. Он не знал, что там происходит, но обязан был присутствовать при этом. — Так и есть, — пожилая женщина самую малость улыбнулась ему, про себя вовсю браня нахала, который вместо учёбы прожигал время на рисунки голых дам. Больше она презирала разве что тех, кто такие рисунки создавал. — Здорово, — Чонгук тоже улыбнулся, но улыбка эта предназначалась исключительно девушке-лисице, и была отнюдь не вежливой, а глупой и широкой. — Моя семья как раз ищет кого-то, кто организует мою личную жизнь. Как вы понимаете, компетентная сваха нам не помешает. Бокдоль был так удивлён услышанным, что его брови подскочили и практически исчезли под повязкой на лбу. Господин Чон Чонгук хочет жениться? Ему не послышалось? — Ах, молодой господин решил взять на себя взрослые заботы… — с лёгкой иронией произнесла старшая сваха. — Желаете, чтобы я предложила свои услуги семье главного советника? — Не вы, — Чонгук умел неприятно удивлять не только слуг, но под изумлённым взглядом старухи исправился: — Прошу прощения, уважаемая сваха, но моя просьба не касается вас. Я хочу, чтобы мной занялась молодая вдова. — Я? — юную особу он тоже удивил, но, в отличие от своей наставницы, она не нахмурилась и не оскорбилась. Её губы сжались снова, но теперь в попытке сдержать улыбку. А она же говорила, что может быть свахой, что может добиться в этом успеха, и с нетерпением ждала момента, когда к ней, как и к госпоже Ван, будет выстраиваться очередь. — Вы ведь можете это сделать? — с надеждой спросил Чонгук. — Сонха, — женщина осторожно сжала руку девушки, взглядом пытаясь отговорить её. Даже если она была в отчаянии, ей не следовало связываться с этим дерзким молодым человеком. Госпожа Ван нутром чувствовала, что у него есть скрытые мотивы. И они отнюдь не безобидны. — Я помогу, — слишком радостно как для такого неуместного и странного предложения, ответила Сонха. — С удовольствием помогу.