Ариель. Море внутри и это Финал

Боль длилась семнадцать часов. Нарцисса не кричала — она вообще редко кричала, даже когда было невыносимо. Она сжимала руку Гарри, дышала по команде целительницы, и в перерывах между схватками смотрела на него с таким выражением, от которого у него разрывалось сердце. — Ты как? — спрашивал он в сотый раз. — Я рожаю, Гарри, — отвечала она с лёгкой усмешкой, — не пишу картину. Но спасибо, что спросил. Он целовал её потные виски, гладил живот, шептал что-то бессвязное и молился всем богам, в которых верил, чтобы всё прошло благополучно. В приёмной Мунго собралась вся семья. Джеймс сидел, обхватив голову руками, и вздрагивал при каждом женском крике, доносившемся из палаты. — С ней всё будет хорошо, — повторял Альбус, хотя сам был бледнее обычного. Лили прижимала к себе плюшевого дракона, которого когда-то подарила Нарцисса, и шептала ему что-то на ухо. Драко Малфой примчался через час после начала родов. Он влетел в коридор с растрёпанными волосами, в мантии нараспашку, и его жена Астория едва поспевала за ним, держа на руках их сына Скорпиуса — светловолосого, серьёзного, не по годам спокойного. — Как она? — Драко схватил за плечо Гарри, который вышел на минуту за водой. — Сильная, — ответил Гарри, и в его глазах стояли слёзы. — Она невероятная. Она… Драко, она кричала твоё имя. Между схватками. Драко отвернулся, сглатывая комок. Астория подошла, тронула его за локоть, и он прижался щекой к её волосам, не стесняясь ничего — ни детей Поттера, ни случайных посетителей, ни своей репутации. — Твоя мама будет в порядке, — тихо сказала Астория. — Она выдерживала и не такое. А потом, ближе к вечеру, дверь палаты открылась, и вышла главная целительница. — Мистер Поттер, — она улыбалась. — Поздравляю. У вас дочь. Мать и ребёнок чувствуют себя хорошо. Гарри не помнил, как забежал внутрь. Он помнил только запах — свежий, чистый, с нотками лаванды и чего-то неуловимо нового — и свет. В палате было много света, хотя лампы не горели. Этот свет исходил от них. Нарцисса сидела на кровати, откинувшись на подушки, бледная, измождённая, прекрасная. В руках она держала маленький свёрток — крошечное личико, сморщенное, красное, с едва заметным пушком светлых волос. — Иди сюда, — прошептала она, и голос её дрожал. — Посмотри на неё. Гарри опустился на край кровати и замер. Девочка спала. Её кулачки были сжаты, губы сложены в трубочку, и на лице застыло выражение такой безмятежности, будто она знала тайну, недоступную взрослым. — Она похожа на тебя, — выдохнул Гарри. — Те же волосы. Та же… такая же светлая. — Она похожа на нас, — поправила Нарцисса. — Видишь этот маленький шрам на брови? Твой. А форму губ — мою. Он заплакал. Просто заплакал, уткнувшись в плечо жены, и она гладила его по голове свободной рукой, и дочка спала, и весь мир сузился до размеров этой палаты. — Я люблю тебя, — всхлипнул он. — Я так тебя люблю. — Знаю, — она поцеловала его в макушку. — Я тоже. В комнату пустили всех по очереди, потому что Нарцисса запретила толпу. Первым зашёл Драко. Он остановился в дверях, и его лицо — обычно надменное, холодное — вдруг стало каким-то детским, растерянным. — Мама, — сказал он тихо. — Ты… ты молодец. — Иди сюда, глупый, — протянула она свободную руку. — Иди, посмотри на сестру. Драко шагнул, потом ещё один шаг, и вдруг оказался рядом, глядя на маленький свёрток в руках матери. — Она крошечная, — прошептал он. — Мерлин, она такая крошечная. — Все новорождённые такие, — улыбнулась Нарцисса. — Ты был точно таким же. Тоже морщился во сне. — Я не морщился, — возразил Драко без обычной язвительности. — Я был идеальным младенцем. Гарри хмыкнул. Драко посмотрел на него, и в этом взгляде не было ни вражды, ни даже высокомерия — только усталая, смирившаяся душой нежность. — Ты выбрала имя? — спросил Драко у матери. — Нет ещё, — ответила Нарцисса. — Мы думали… но хотели спросить и тебя. Драко удивлённо поднял брови. — Меня? — Ты её старший брат, — сказал Гарри. — У тебя есть право голоса. Драко молчал долго. Смотрел на спящую девочку, на её светлые волосы, на крошечные пальцы, которые сжимали край пелёнки. Потом перевёл взгляд на мать — на её осунувшееся лицо, на круги под глазами, на счастливую, невероятно счастливую улыбку, которую он не видел на ней с детства. — Ариель, — сказал он негромко. — Пусть будет Ариель. — Почему? — спросил Гарри. Драко посмотрел на него, и впервые за много лет его глаза не прятались. — Ты знаешь, что я не ходил в церковь никогда. Но Астория… она читала мне одну историю. Про ангела, который спас пророка. Ангела звали Ариель. Он давал силу тем, кто отчаялся. — Драко перевёл дыхание. — Мама отчаялась много лет. А потом появился ты, Поттер, со своим идиотским героизмом. И ты стал её Ариелем. Пусть дочь будет напоминанием о том, что чудеса случаются. Нарцисса заплакала. Гарри сжал её руку. А Драко, смутившись собственной откровенности, быстро вышел в коридор, где Астория уже ждала с проснувшимся Скорпиусом. Маленький Скорпиус, которому только что исполнилось полгода, уставился на Ариель с недетским любопытством. Он протянул пухлую ручку и попытался ухватить её за нос. — Тише, тише, — засмеялась Астория. — Она ещё спит. Но Ариель уже проснулась. Она открыла глаза — невероятные, ясные, тёмно-синие, почти фиолетовые — и посмотрела на племянника. Скорпиус икнул и улыбнулся беззубым ртом. — Они будут дружить, — сказала Астория, качая сына на руках. — Посмотри на них. Это судьба. Лили зашла следующей. Она сразу полезла обниматься, прижалась к Нарциссе и прошептала: — Я буду самой лучшей сестрой на свете. Обещаю. Буду учить её летать на метле. И покажу все тайные ходы в Хогвартсе. — Ты туда ещё не поступила, — усмехнулся Джеймс из-за её спины. — Но я узнаю! — Лили топнула ногой. — Для сестры всё узнаю. Альбус просто постоял у кровати, посмотрел на Ариель и сказал: — Она красивая. Самая красивая. Как мама Нарцисса. Нарцисса протянула руку и погладила его по тёмным волосам. — Ты очень добрый, Альбус. Спасибо. — Я правду говорю, — пожал плечами мальчик и покраснел. А потом, когда все немного утихли, в дверях появилась Джинни. Она пришла не одна — с ней был мужчина, которого Гарри видел пару раз на квиддичных матчах. Невысокий, коренастый, с рыжеватой бородкой и веснушками на носу. Его звали Дэвид, он работал тренером по полётам на метлах для юниоров. — Привет, — сказала Джинни мягко. — Мы не будем мешать. Просто… я хотела увидеть малышку. Гарри кивнул, встал, уступая место у кровати. Джинни подошла, посмотрела на Ариель, и на её лице появилось то странное выражение, которое бывает у женщин, прошедших через развод и нашедших новое счастье — лёгкая грусть без боли, воспоминание без сожаления. — Она чудесная, — сказала Джинни. — Волосы совсем светлые. Как у тебя, Нарцисса. — Спасибо, — ответила Нарцисса, и в её голосе не было ни торжества, ни превосходства — только благодарность. — Спасибо, что пришла. Джинни повернулась к Гарри. Между ними повисла пауза — неловкая, но не враждебная. — Ты хорошо выглядишь, — сказал он. — Я счастлива, — ответила она. — Дэвид хороший. И дети его любят. — Это главное. Она кивнула, взяла за руку своего мужчину и направилась к выходу. У самой двери обернулась. — Гарри? — Да? — Ты заслужил это счастье. Вы оба. — Она посмотрела на Нарциссу, на спящую Ариель. — Берегите её. — Мы будем, — ответил Гарри. Джинни улыбнулась — той самой улыбкой, которую он когда-то любил, но которая теперь принадлежала другому. И вышла. Вечером, когда все разошлись, а Ариель уснула в специально зачарованной колыбельке у кровати, Гарри и Нарцисса остались вдвоём. — Я так устала, — прошептала она. — Но это лучшая усталость в моей жизни. — Ложись спать, — он поправил одеяло, поцеловал её в лоб. — Я посторожу. — Ты тоже устал. — Я буду смотреть на вас и отдыхать. Она не стала спорить — закрыла глаза и почти мгновенно уснула. А Гарри сидел рядом, смотрел на жену и дочь и думал о том, как странно устроена жизнь. Тринадцать лет брака, который приносил привычку, а не счастье. Год тайных встреч с женщиной, которую боялся весь мир. Развод, скандалы, непонимание детей. А теперь — здесь. В маленькой палате. С двумя самыми важными существами во вселенной. Он тихо заплакал — от переполнявшей его нежности, от благодарности, от того, что его сердце, которое он считал разбитым, оказалось просто перестроенным. Ариель пискнула во сне. Гарри протянул палец, и крошечная ручка обхватила его с неожиданной силой. — Здравствуй, дочка, — прошептал он. — Добро пожаловать в этот мир. Он непростой. Но мы постараемся сделать его для тебя самым светлым. Он поцеловал её в макушку и уснул прямо в кресле, не разжимая их сплетённых пальцев. За окном вставала лондонская луна. А в палате, укрытой тишиной, росло новое счастье — маленькое, светловолосое, с именем ангела. Ариель. Море внутри. Конец четвёртой главы. Глава 5. И только любовь остаётся Одиннадцать лет пролетели, как один миг. В доме на Кенсингтон-роуд больше не было тишины — её заменил детский смех, топот босых ног по лестнице, запах свежеиспечённого яблочного пирога (Нарцисса наконец-то научилась) и бесконечные «папа, смотри!» «мама, помоги!». Ариель росла не по дням, а по часам. К пяти годам она доставала до выключателя, к семи — обогнала в чтении Джеймса, а к десяти — заставила Драко признать, что его младшая сестра «невыносимо талантлива и, кажется, скоро будет умнее всех Малфоев вместе взятых». Она была прекрасна. По-настоящему, пугающе, неземно прекрасна. Волосы — длинные, ниже пояса, цвета расплавленного серебра, с лёгкой волной, которая делала их похожими на лунную дорожку на воде. Глаза — огромные, тёмно-синие, почти фиолетовые, с длинными ресницами, оттеняющими их глубину. Кожа — бледная, как у матери, но с едва заметными веснушками на переносице — подарок от отца. Улыбка — то лукавая, то задумчивая — появлялась на её лице нечасто, но когда появлялась, казалось, что в комнате зажигается солнце. — Ты будешь разбивать сердца, — сказал ей однажды Гарри, глядя, как десятилетняя Ариель сосредоточенно выводит руны на пергаменте. — Я буду разбивать квоффлы, папа, — ответила она, не поднимая головы. — Я хочу в «Холихед Гарпии», как тётя Джинни. — Тётя Джинни уже сорок два года на пенсии, — усмехнулся он. — Значит, я побью её рекорд. Нарцисса, сидевшая в кресле с вязанием, только покачала головой. Её седина (а она больше не красилась, потому что Гарри сказал, что любит «эти серебряные нити») отливала золотом в лучах заката. Она смотрела на дочь — позднюю, выстраданную, вымоленную у магии и времени — и не могла надышаться. — Ты такая же упрямая, как отец, — сказала она. — И такая же красивая, как я. — Мама, это нескромно. — Это факт, — отрезала Нарцисса, но в глазах её плясали смешинки. Как они растили Ариель Она не была похожа ни на одного из их старших детей. Если Джеймс всегда рвался в бой, Альбус — в книги, а Лили — в небо, то Ариель была… другой. Она могла часами сидеть у окна с блокнотом, зарисовывая облака. Могла читать «Историю магии» под одеялом с фонариком. Могла посреди ссоры вдруг замолчать, посмотреть на собеседника своими огромными глазами и спросить: «А тебе самому не больно от того, что ты кричишь?» Гарри не знал, что делать с такой чувствительностью. Он привык к громким скандалам Уизли, к прямым вопросам, к дракам и примирениям. Ариель требовала иного — тишины, внимания, долгих разговоров перед сном. — Ты сегодня грустный, папа, — говорила она, забираясь к нему на колени. — Хочешь, я расскажу тебе про деревья, которые растут в нашем саду? Они умеют слушать. И он слушал. Часами. О том, что старый дуб любит, когда его гладят по коре, а яблоня обижается, если сорвать неспелое яблоко. Он слушал и чувствовал, как затягиваются старые раны, оставленные войной, разводом, невысказанными словами. Нарцисса воспитывала дочь иначе — мягко, но твёрдо, по-малфоевски, без скидок на возраст. — Ты носишь фамилию Поттер, — говорила она. — И ты носишь в себе кровь Блэков. Это большая честь и большая ответственность. Не позорь ни ту, ни другую. Ариель кивала, расправляла плечи и шла делать уроки. И никогда не позорила. А по вечерам, когда девочка засыпала, Гарри и Нарцисса сидели на кухне, пили чай и смотрели друг на друга. — Ты счастлив? — спрашивала она. — С каждым годом всё больше. — Я тоже, — она брала его за руку. — Спасибо тебе за неё. — Это ты родила её. В сорок семь лет. Ты — чудо, Цисса. — Мы оба чудеса, — усмехалась она. — Дефектные, бракованные, но работающие. Он целовал её морщинки у глаз, седые пряди, тонкие пальцы с кольцом — и знал, что это и есть то самое. То, зачем он выжил тогда, в Запретном лесу. Драко и его маленькая сестра Драко Малфой не планировал любить сестру. Ему было за тридцать, когда она родилась, у него был собственный сын, работа в Министерстве (отдел по контролю за тёмными артефактами, куда его взял лично Кингсли) и репутация, которую он восстанавливал долгие годы. Но Ариель появилась — и всё рухнуло. Он впервые увидел её в Мунго, крошечную, красную, с кулачками размером с напёрсток. И вдруг понял, что готов убить любого, кто посмеет её обидеть. Включая самого себя, если когда-нибудь подведёт. — Здравствуй, сестрёнка, — сказал он тогда, и она открыла глаза — тёмно-синие, почти чёрные — и посмотрела на него так, будто узнала. Дальше — больше. Драко приезжал в Кенсингтон каждую неделю. Сначала — чтобы «проверить, как там мать с этим невыносимым Поттером». Потом — чтобы «убедиться, что с ребёнком всё в порядке». Потом — просто так, потому что Ариель начинала улыбаться, когда он входил. Он учил её летать на метле. Он покупал ей самые дорогие чернила для письма. Он тайком от Гарри подарил ей на восьмилетие маленького дракончика — венгерского рогохвоста, только что вылупившегося, размером с котёнка. Гарри, узнав, чуть не убил Драко, но дракончика оставили (Ариель назвала его Яблочко, потому что он любил хрустеть печёными яблоками). — Ты — единственная женщина, которую я люблю после мамы и Астории, — говорил Драко сестре, качая её на коленях, когда ей было пять. — А как же тётя Джинни? — спрашивала Ариель. — Тётя Джинни — это тётя Джинни, — фыркал Драко. — Её я уважаю. Но не люблю. Астория смеялась над этой трогательной привязанностью, но в душе завидовала: сам Скорпиус смотрел на отца с таким же обожанием, как Ариель. Скорпиус и Ариель росли почти как брат с сестрой — разница в возрасте была всего полгода (Скорпиус родился за полгода до Ариель). Они вместе катались на каруселях, вместе валялись в сугробах, вместе прятали от родителей сладости. Но в одном они расходились кардинально: Скорпиус фанател от квиддича, Ариель — от зельеварения и трансфигурации. — Ты будешь в «Слизерине», — дразнил её Скорпиус. — Как все нормальные Малфои. — Я Поттер, — напоминала она. — И я пойду в Гриффиндор. — Не пойдёшь. — Пойду. — Спорим на шоколадную лягушку? — Спорим. Они спорили каждый день. Просто потому, что им нравилось спорить. Остальные дети Джеймс Сириус Поттер к тому времени уже был аврором. Он прошёл стажировку у самого Робаardsa (уж простите за транслитерацию, но в мире Гарри Поттера это звучит как «Робардс»), раскрыл три тёмных дела и получил собственную награду от Министерства. С Джинни он виделся каждое воскресенье, с Гарри — раз в две недели, когда мог вырваться. Обида на отца давно прошла, осталась только усталая мужская любовь, не требующая лишних слов. — Ты как, пап? — спрашивал он по каминной связи. — Живу, — отвечал Гарри. — Ну и ладно. Этого хватало. Альбус Северус Поттер работал в Хогвартсе — преподавал Защиту от тёмных искусств. Он был спокоен, рассудителен, похож на Гарри больше, чем кто-либо, но без его импульсивности. Женился на девушке из Франции, переехал в хижину недалеко от Запретного леса. Лили часто гостила у него, потому что её дом теперь был там же, где и Альбус. Лили Луна Поттер играла за «Патсу» (чемпионка Англии по квиддичу, лучший ловец десятилетия). Она была счастлива, свободна, и каждое лето приезжала к отцу в Кенсингтон, чтобы сидеть с Ариель, пока родители уходили в ресторан. — Ты такая смешная, — говорила Лили младшей сестре (да, они были сёстрами по отцу, и Лили души не чаяла в этой светловолосой девчушке). — Ни капли меня. Но я тебя всё равно люблю. — Я тебя тоже, — отвечала Ариель. — И я тоже хочу ловить снитч. — Ты хочешь варить зелья. — Я хочу всё, — серьёзно отвечала Ариель. Джинни к тому времени уже родила второго ребёнка от Дэвида — девочку, которую назвали Молли. Старший, Дэвид-младший, гонял мяч на районе и мечтал о сборной. Джинни тренировала юниоров, иногда комментировала матчи на «Волшебном радио» и была настолько спокойна и счастлива, что Гарри, глядя на неё, испытывал только благодарность. Они могли сидеть на трибуне рядом во время игр детей, перекидываться парой фраз, улыбаться — и это никому не казалось странным. Даже Нарцисса, которая поначалу ревновала, теперь пожимала Джинни руку при встречах и говорила: — Вы отлично выглядите. — Вы тоже, — отвечала Джинни. — Ваша дочь замечательная. — Спасибо. Ваш сын тоже. Так и жили. Взрослые люди, которые когда-то любили, ненавидели, страдали, а теперь просто наблюдали, как растут их дети. Первое сентября, спустя одиннадцать лет Хогвартс-экспресс стоял у перрона 9¾, и воздух дрожал от детского волнения, прощальных криков, паровозных гудков. Гарри держал за руку Ариель. Она была в новенькой мантии, с длинными серебряными волосами, заплетёнными в сложную косу (Нарцисса старалась с пяти утра), с огромными синими глазами, в которых плескался страх и восторг. — Папа, а вдруг меня не примут? — Примут, — сказал Гарри твёрдо. — Ты Поттер. И Блэк. И ещё кое-что. — Что? — Мой идиотский героизм, — улыбнулся он. — Он в крови. Нарцисса стояла рядом, положив руку на плечо дочери. На ней было простое серое пальто, волосы собраны в пучок — но выглядела она королевой, как и всегда. — Помни, что я тебе говорила, — сказала она. — Ты сильнее, чем кажешься. И умнее, чем думаешь. — Мама, это бессмысленная фраза. — Зато красивая, — парировала Нарцисса. Рядом, в двух шагах, стояли Драко и Астория. Их сын Скорпиус — вылитый отец, но с глазами матери, карими, тёплыми — уже закинул багаж в поезд и теперь пытался незаметно поправить галстук. — Сын, — сказал Драко, похлопав его по плечу. — Я горжусь тобой. — Пап, я ещё ничего не сделал. — Ты сделал главное — ты не опоздал на поезд. Для Малфоя это достижение. Астория закатила глаза. — Милый, не нервируй ребёнка. — Она поцеловала Скорпиуса в лоб. — Пиши нам каждый вечер. — Каждый вечер? — возмутился Скорпиус. — Каждый вечер, — подтвердили Драко и Астория хором. Гарри и Нарцисса подвели Ариель к вагону. Девочка обернулась, посмотрела на родителей — и вдруг бросилась им на шею, сначала отцу, потом матери. — Я буду скучать, — прошептала она. — Мы тоже, — ответил Гарри, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Но ты справишься. Ты наша дочь. — Иди, — Нарцисса поцеловала её в лоб. — Иди и будь лучшей. Ариель кивнула, вытерла непрошеные слёзы и забралась в поезд. Скорпиус уже ждал её у окна. — Ну что, гриффиндорка? — усмехнулся он. — Слизеринец? — парировала она. — Посмотрим. Поезд тронулся. Ариель высунулась из окна, махая рукой, и её серебряные волосы развевались на ветру, как знамя. — Она будет в Гриффиндоре, — сказал Гарри, провожая взглядом удаляющийся состав. — А Скорпиус — в Слизерине, — ответил Драко. — И это правильно. — Спорим? — спросил Гарри. — На шоколадную лягушку? — ехидно уточнил Драко. — На годовую поставку тыквенного сока. — Идёт. Нарцисса и Астория переглянулись и одновременно закатили глаза. Эти двое никогда не менялись. Распределение Пир в Большом зале. Тысячи свечей парят под зачарованным потолком, отражаясь в золотых тарелках. Первокурсники дрожат перед табуретом и старой шляпой. Скорпиус Малфой подошёл одним из первых. Он был бледен, но держался прямо — выправка отца, гордость матери. Шляпа коснулась его светлых волос, задумалась на секунду — и гаркнула на весь зал: — ГРИФФИНДОР! В зале повисла тишина. Потом гриффиндорский стол взорвался аплодисментами. Скорпиус, ошарашенный, посмотрел на орущих львов, потом на преподавательский стол, где профессор Макгонагалл (уже очень старая, но всё ещё грозная) одобрительно кивнула. — Мама будет в шоке, — прошептал он, направляясь к красному столу. Его соседом оказался какой-то рыжий мальчишка, который тут же хлопнул его по спине: — Малфой в Гриффиндоре! Мерлин, я дожил! — Не обнимай меня, — процедил Скорпиус, но уголки его губ предательски поползли вверх. Следующей на табурет села Ариель Поттер. Её серебряная коса упала на плечо, глаза сияли в свете свечей. Шляпа упала на её голову и замолчала. Молчала долго — целую минуту, показавшуюся вечностью. — Ммм, — протянула шляпа. — Сердце Поттера. Упрямство Блэков. И кое-что ещё... Гриффиндор! Зал ахнул. Гриффиндорский стол загудел дважды громче — своя, Поттерша, и ещё какая красивая! Скорпиус вскочил с места, аплодируя, и Ариель, спустившись с табурета, улыбнулась ему так широко, что ямочки на щеках стали видны даже с другого конца зала. Она села рядом с племянником (да, Скорпиус был её племянником по Нарциссе, но в школе об этом никто не знал, да и сами они называли друг друга просто по именам) и прошептала: — Ты проиграл. Шоколадная лягушка моя. — А ты говорила, что пойдёшь в Гриффиндор, — усмехнулся Скорпиус. — Я не проиграл. Я просто предсказал. — Ты предсказал Слизерин. — Я ошибся, — легко признал он. — Впервые в жизни. И это даже приятно. Высоко, на преподавательском столе, профессор Альбус Поттер смотрел на гриффиндорский стол, где его младшая сестра толкалась с сыном Драко Малфоя, и улыбался. Рядом сидела его жена, французская ведьма с каштановыми волосами, и тоже улыбалась. — Что? — спросил Альбус. — Твоя семья — спектакль, — ответила она. — Бесконечный, смешной, прекрасный. — Знаю, — вздохнул он. — Я в нём вырос. Три дня спустя. Кенсингтон. Гарри сидел на кухне перед пустой чашкой чая. Нарцисса вошла, положила руки ему на плечи, прижалась щекой к его седой макушке. — Скучаешь? — Очень. — Я тоже. — Она обошла стол, села к нему на колени (легко, всё такая же лёгкая, как тогда), обняла за шею. — Но она счастлива. Я чувствую. — Откуда? — Материнское сердце, Гарри. Это единственная магия, которой не учат в Хогвартсе. Он прижал её к себе, вдыхая знакомый лавандовый запах — уже смешанный с запахом старости, но от этого только более дорогой. — Знаешь, — сказала она вдруг. — Всю жизнь я боялась, что моя история будет скучной. Родилась, вышла замуж, родила, состарилась. А получилось... бурно. — Это ты называешь бурно? — усмехнулся он. — Развод, скандал в «Пророке», беременность в сорок семь, муж-неудачник, который до сих пор не может починить кран. — Ты чинил кран! — возмутилась она. — И сломал водопровод во всём доме. — Не важно. — Она поцеловала его в уголок губ. — Важно, что теперь у нас есть она. Ариель. И всё остальное. Он хотел что-то ответить, но на каминной полке ожило зеркало — двусторонняя связь, настроенная на Хогвартс. — Папа! Мама! — Ариель улыбалась, прижимая к щеке подушку. — Я вас люблю! И Скорпиус передаёт привет! И брат Альбус говорит, что я лучшая на зельях! — Мы тебя тоже любим, — сказали они хором. — Всё, бегу. Завтра первый полёт на метле! — И связь оборвалась. Гарри и Нарцисса остались сидеть в полутьме кухни, обнявшись, слушая, как тикают старые часы, купленные когда-то на блошином рынке. — Цисса. — Ммм? — Ты боишься смерти? Она помолчала. — Раньше боялась. Теперь нет. Потому что я уже пожила. По-настоящему. С тобой. С ней. — Она взяла его лицо в ладони. — E non resta che l'amore. — Что это значит? — «И только любовь остаётся». Итальянская поговорка. Моя мама её говорила. Теперь я понимаю. Гарри посмотрел на неё. На морщинки, на седину, на шрамы. На всё то, что составляло её жизнь — и его жизнь. — Тогда, в Запретном лесу, когда я шёл на смерть, я думал, что моя история кончена. А она только начиналась. Просто... нужно было дожить до тебя. — Ты такой дурачок, — прошептала она. — Зато твой, — ответил он. Они уснули прямо на кухне, в кресле, переплетённые, как в ту первую ночь в маленьком доме в Кенсингтоне. Свечи догорели. Луна заглянула в окно. За стеной, в детской, на кровати сидел плюшевый дракон Яблочко, подаренный Драко много лет назад. Он ждал хозяйку. Но хозяйка была в Хогвартсе, и дракон терпеливо ждал. Потому что драконы умеют ждать. Как и любовь. E non resta che l'amore. И только любовь остаётся. Конец пятой главы. Конец всей истории. С почтением, Максим & Александр & Максима