Один год спустя. Зачать свет

В маленьком доме в Кенсингтоне больше не было места тишине. Теперь здесь пахло пирогами, которые Нарцисса всё ещё училась печь, детскими носками, забытыми после субботних визитов, и чем-то новым — терпким, сладким, тревожным. Гарри заметил это первым. Не изменение в ней — изменение в себе. Он начал считать дни. Не те дни, что отделяли его от прошлой жизни, а другие — от отметки на календаре, когда у неё должны были начаться месячные. Она не знала, что он знает. Или делала вид. В то утро он проснулся от того, что её не было рядом. Обычно она спала до его пробуждения — прижималась, запускала холодные ступни между его ног, бормотала что-то сонное. Но сейчас простыня с её стороны была пуста и холодна. Он нашёл её в ванной. Дверь была приоткрыта — она редко запиралась, только когда плакала. Сегодня не плакала. Сидела на краю ванны, сжимая в руке белую палочку с синим наконечником. Тест на беременность. Магический, мгновенный. — Ну? — спросил он, прислоняясь к косяку. Она подняла голову. В её глазах был тот самый взгляд, что он запомнил в первое утро после развода с Люциусом — пустота, за которой пряталась боль. — Нет, — сказала она ровно. — Отрицательно. Как и в прошлом месяце. И в позапрошлом. Гарри шагнул в ванную, опустился перед ней на колени, взял её руки в свои. Тест выпал и покатился по белому кафелю. — Цисса, мы не говорили об этом. Зачем ты мучаешь себя? — Потому что я хочу! — вырвалось у неё. Голос сорвался, и она прикусила губу, чтобы не закричать. — Я хочу родить тебе ребёнка, Гарри. Я знаю, что стара. Мне сорок семь. Но ведь есть зелья, есть ритуалы, есть... — Есть трое детей, которые уже любят тебя, — перебил он мягко. — Есть Драко, который через полгода станет отцом, и ты будешь бабушкой. Разве этого мало? — Мало, — она выдернула руки, встала, прошла к раковине, включила воду. Смотрела, как льётся прозрачная струя. — Я смотрела, как Джинни растила Джеймса, Альбуса, Лили. Я смотрела и думала: никогда. А теперь... теперь я хочу почувствовать, как ты смотришь на меня на девятом месяце. Как боишься. Как гладишь живот. Как шепчешь ему что-то, когда думаешь, что я сплю. Он подошёл сзади, обнял, положил подбородок ей на плечо. Она была тёплой, пахла утренней лавандой и горечью разочарования. — А если не получится? — спросил он тихо. — Если магия или природа скажут «нет»? Ты сломаешься? Уйдёшь? Она повернулась в его объятиях, посмотрела в упор. — Я не уйду. Но я попробую всё. Ты позволишь? Он вздохнул, коснулся губами её лба. — Я позволю. Но с одним условием. — Каким? — Ты перестанешь делать тесты по ночам, пока я сплю. Ты будешь делать их утром. И мы будем смотреть на результат вместе. А потом, независимо от результата, будем заниматься любовью. Потому что я не хочу, чтобы этот дом пах больницей и отчаянием. Она слабо улыбнулась. — Ты невыносим. — Я твой муж. — Это одно и то же, — она потянулась к его губам. Поцелуй был коротким, почти целомудренным, но в нём было обещание. — Идём, — сказал он, беря её за руку. — До школы ещё три часа. Дети не приедут до обеда. У нас есть время. — Время для чего? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Время попробовать ещё раз. Без тестов. Без календарей. Просто так, как мы любим. Он повёл её обратно в спальню, не зажигая света. Утро только начиналось, серый лондонский свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, окрашивая комнату в серебристо-голубые тона — под цвет её волос. Она сама сняла халат — медленно, не кокетничая, потому что кокетство между ними давно стало не нужно. Он смотрел, как ткань скользит по плечам, груди, бёдрам. Как она остаётся обнажённой, не пряча ни одного шрама, ни одного миллиметра кожи, которую время и жизнь не пощадили. — Иди ко мне, — сказал он, сбрасывая пижамные штаны. Она подошла, и они встретились — тёплые животы, грудь к груди, губы к губам. Поцелуй был долгим, ленивым, с прикусами и всхлипами, которые она издавала, когда его язык находил особенно чувствительное место. — Ляг, — попросил он, подталкивая её к кровати. — На спину. Я хочу видеть твоё лицо. Она послушалась, откинулась на подушки, развела колени, не стесняясь — давно перестала. Он навис сверху, опираясь на локти, и провёл носом по её шее, вдохнул. — Ты пахнешь утром, — прошептал он. — И надеждой. И немного страхом. — Я боюсь, — призналась она. — Не того, что не получится. А того, что ты разочаруешься во мне. Гарри поднял голову, посмотрел ей в глаза — влажные, блестящие. — Слушай меня, Нарцисса Блэк-Поттер. Я не разочаруюсь в тебе никогда. Даже если мы будем пробовать до тех пор, пока я не поседею, а ты не состаришься окончательно. Даже тогда ты останешься женщиной, которую я выбрал. Она хотела что-то сказать, но он закрыл ей рот поцелуем, а рукой скользнул вниз, между ног — она уже была влажной, горячей, готовой. — Видишь? — выдохнул он ей в губы. — Твоё тело хочет меня. Не ради зачатия. Ради нас. И этого достаточно. Он вошёл медленно, не спеша, наблюдая за её лицом. Она закусила губу, выгнулась, принимая его до конца. — Смотри на меня, — попросил он, замирая. — Не закрывай глаза. Не прячься. Она смотрела. Двигалась в такт его толчкам. Её руки гладили его спину, сжимали ягодицы, подталкивая глубже. Дыхание сбивалось, смешиваясь с тихими стонами. — Гарри... — прошептала она. — Медленнее. Я хочу чувствовать каждое движение. Он подчинился — замедлился, почти выходя и снова погружаясь, чувствуя, как она пульсирует вокруг него. В этом ритме не было места спешке. Только ритуал, только танец, только двое людей, которые заново учили друг друга тому, что уже знали наизусть. — Я тебя люблю, — сказал он. Просто. Без пафоса. — Я тоже, — ответила она и кончила — тихо, протяжно, прижимая его к себе. Он кончил следом, уткнувшись лицом в её плечо, чувствуя, как её тело сотрясают мелкие судороги удовольствия. Они лежали в темноте под утренним серым небом, переплетённые, ещё соединённые там, в самом важном месте. Им не нужно было говорить. Всё уже было сказано — телами, дыханием, биением сердец в унисон. — Гарри, — прошептала она через несколько минут. — Ммм? — А если... если у нас никогда не будет общего ребёнка. Ты правда не будешь жалеть? Он повернул голову, поцеловал её в висок. — У нас уже есть общий ребёнок, — сказал он. — Любовь. Мы её зачали полтора года назад, вынашивали через скандалы, разводы, разговоры с детьми. И родили в маленьком доме в Кенсингтоне. Она растёт. Она живая. И ей не нужны никакие тесты. Нарцисса заплакала — счастливыми, лёгкими слезами, уткнулась ему в грудь и прошептала: — Ты идиот. — Твой идиот, — усмехнулся он. — А теперь спи. Завтра снова попробуем. И послезавтра. И послепослезавтра. Она рассмеялась сквозь слёзы и прижалась крепче. А за окном лондонское солнце наконец пробило серые тучи. Лучик упал на их сплетённые тела, на простыню, на пол — и осветил маленькую белую палочку, забытую у края кровати. С синим наконечником. И на её кончике, в этом утреннем свете, вдруг проступила вторая полоска. Та, которую они не заметили. Та, которая ждала своего часа.