Глава 33. Облачение Коронованных Особ

Бестия не проронила ни слова. Она медленно поднялась с колен, её движения были плавными, почти механическими, лишенными привычного вызова. На её лице застыло выражение глубокой концентрации, а в глазах, когда она мельком взглянула на Виктора, читалась лишь холодная, пугающая преданность, рожденная этим утром. Виктор не сводил с неё глаз, откинувшись на спинку кровати. Он наблюдал за тем, как она пересекает комнату, как каждое движение её бедер и изгиб спины подчеркиваются утренним светом, пробивающимся сквозь трещины в окнах. В этой её покорности, в том, как она безропотно подчинялась каждому его невысказанному желанию, было нечто наркотическое. Фигура, созданная для того, чтобы сводить с ума и сеять хаос, теперь двигалась исключительно для него. Для Виктора это было высшее эстетическое наслаждение — видеть, как хищница превращается в послушное творение его собственной воли. Она подошла к массивному резному шкафу и распахнула створки. Не выбирая, не раздумывая, она сразу потянулась к самому дальнему отделению, где покоилось то, что Виктор надевал лишь для величайших свершений или сокрушительных войн. Она вернулась к нему, неся на вытянутых руках его военную парадную форму. Это был мундир из черного, как беззвездная ночь, сукна, привезенный из мира Ада — строгий, с жестким воротником-стойкой, серебряным шитьем по краям и глубоким разрезом на спине, напоминающим о временах истинного владычества. В этой форме Виктор выглядел не просто как мужчина, а как само воплощение возмездия. Бестия подошла к нему и, склонив голову, положила форму на край постели. Она замерла в ожидании, готовая помочь ему одеться, её хвост едва заметно подергивался, выдавая внутреннее напряжение, но она не смела нарушить тишину. — Идеально, — прорычал Виктор, скользнув взглядом по жестким линиям мундира, а затем снова вернувшись к девушке. — Ты знаешь, что именно мне нужно сегодня. Он протянул руку и кончиками пальцев провел по её плечу, заставляя её вздрогнуть. — Помогай. Я хочу, чтобы каждая пуговица была застегнута так, будто это моя последняя броня перед тем, как я сожгу этот Совет дотла. Бестия двигалась вокруг него, словно тень, обретающая плоть. В этой утренней тишине, нарушаемой лишь шелестом тяжелой ткани, она была безупречна: каждое движение выверено, каждый жест — проявление тихой, почти ритуальной заботы. Она накинула на его плечи тяжелый мундир из акульей кожи и тонкого адамантового волокна, и теперь, склонившись, неспешно принялась застегивать ряд серебряных пуговиц, украшенных гравировкой в виде переплетающихся змей. Виктор наблюдал за ней сверху вниз. Его взгляд был тяжелым, внимательным, почти изучающим. Она была ласкова, её пальцы нежно разглаживали складки на груди, выправляли воротник, касались его кожи с легким, едва ощутимым трепетом. Она была создана для этого — быть рядом, быть его отражением. Но внутри него, за фасадом этого триумфального облачения, разум Виктора уже работал как отлаженный механизм. «Сколько ещё?» — пронеслось в его мыслях, пока он смотрел, как она поправляет манжеты его мундира. «День? Неделя? Эта постель — золотая клетка, и для меня, и для неё. Я не могу вечно оставаться здесь, развлекаясь с этой лисицей, как бы соблазнительно это ни было. Она — мощный союзник, она — пламя, в котором я сгораю, но Короли не правят только из опочивальни». Он чувствовал, как грубый холод металла пуговиц под её пальцами возвращает его к реальности. Ему нужно было больше, чем просто её преданность. Ему нужно было вернуть поместье — не как прибежище для беглецов, а как крепость, как центр силы. Ему нужно было вернуть свой титул, чтобы его имя снова внушало ужас, а не просто вызывало шепотки в коридорах Совета. «Статус Короля не возвращают в поцелуях», — с холодным спокойствием констатировал он про себя, наблюдая, как она бережно расправляет складки на его бедрах. «Если я позволю этой страсти поглотить нас полностью, мы станем лишь историей, которую расскажут в пабах Теневого Рынка. Нет. Сегодняшний визит в Совет — это не просто казнь врагов. Это наш первый шаг к захвату того, что по праву принадлежит мне. Сначала кровь, затем порядок». Бестия подняла на него взгляд, закончив работу. Её глаза сияли преданностью, а хвост за спиной едва заметно, виновато подергивался. Виктор положил ладонь ей на затылок, слегка сжимая — жест, балансирующий между лаской и напоминанием о его власти. — Ты закончила, — произнес он, и в его голосе прозвучало не приглашение к любви, а холодная решимость воина, готового выйти в бой. — Теперь посмотри на меня. Взгляни в глаза того, кому ты только что отдала всё. Мы идем забирать остальное. Виктор окинул её обнаженное тело тяжелым, жадным взглядом, который скользил по изгибам кожи, еще хранившей следы его недавнего гнева и страсти. В этой комнате, пропахшей их общим безумием, она выглядела как трофей — опасная, прекрасная, полностью подчиненная. — Мне нужно, чтобы ты соответствовала моему величию, когда мы переступим порог зала, — голос Виктора звучал отрывисто, как удар кнута. — Надень самое роскошное платье, что есть в этом шкафу. То, что затмит всех этих никчемных крыс в Совете. Бестия молча кивнула, направляясь к гардеробной. Она не стала перебирать шелка или кружева. Её рука уверенно легла на ткань, спрятанную в самом темном углу — тускло-золотую материю, которая казалась свернутой в комок, словно живое напоминание о боли. Когда она развернула его, воздух в комнате словно загустел. Это было платье, в котором она была в день его второго, самого жестокого предательства. Того самого дня, когда он, здесь же, в стенах этого особняка, при всех высмеял её чувства и её преданность, оставив одну в этом наряде, который стал для неё символом позора. Виктор, чьи глаза уже привыкли к темноте, узнал ткань прежде, чем она успела её надеть. На одно мгновение его лицо окаменело. Внутри него вспыхнула ярость, но она не была направлена на неё. Это был внутренний взрыв — тошнотворная, ледяная ненависть к самому себе, к тому человеку, которым он был тогда. Он вспомнил её глаза в тот вечер — полные боли, которую он цинично растоптал. Он не произнес ни слова. Он не запретил. Вместо этого он сцепил руки за спиной и начал медленно мерить комнату шагами, превращая пространство в клетку. Его сапоги глухо стучали по паркету, отмеряя каждый такт его презрения к собственному прошлому. Он не смотрел на неё прямо, чтобы не видеть того эха обиды, которое она могла сейчас транслировать, но чувствовал каждое её движение кожей. Бестия надела платье с той же пугающей покорностью. Ткань легла на её тело, подчеркивая совершенные формы, но теперь этот наряд выглядел иначе. В нём больше не было того излома, который она носила раньше. Теперь это было платье Королевы, которая пережила смерть и вернулась за долгами. Виктор остановился у окна, глядя на свое отражение в темном стекле. Его отражение выглядело как маска, скрывающая зверя, который был готов разрывать горло любому, кто осмелится напомнить ей — или ему самому — о том дне. — Ты выглядишь… — он запнулся, и в его голосе прозвучало редкое для него смятение, быстро сменившееся стальной твердостью, — …так, будто ты идешь пожинать души. И пусть так и будет. Он медленно повернулся к ней, его руки всё еще были сцеплены за спиной, а взгляд был тяжелым, как могильная плита. — Никто в этом мире больше не посмеет смотреть на тебя с насмешкой, Бестия. Потому что если они сделают это, я уничтожу их память о тебе, а затем — их самих. Они вышли в главный коридор — двое существ, от которых веяло такой мощью и холодом, что само пространство, казалось, истончалось. Прислуга, суетившаяся в холле, замерла, будто пораженная молнией. Те, кто помнил прежние времена, отступали в тень, бледнея от ужаса, видя своего бывшего господина в парадном мундире Ада. Другие, молодые и ослепленные их обликом, смотрели с нескрываемым восторгом, склоняя головы в невольном поклоне. Однако стоило им пройти мимо группы горничных и молодых лакеев, как те, прикрывая рты ладонями, начали перешептываться. Взгляды их, полные шока и нездорового любопытства, были прикованы не к мундиру Виктора, а к шее Бестии. Высокий воротник платья лишь частично скрывал открывшуюся картину: нежная кожа девушки была сплошь покрыта багровыми, расцветающими «цветами» — глубокими засосами и следами от зубов, которые он оставил на ней всего пару часов назад. Эти метки были яркими, вызывающими, кричащими о том, что именно происходило в спальне Королевы всю эту ночь. — Король вернулся… — донесся до них ядовитый, приглушенный шепот. — И вернулся через постель. Посмотрите на неё… она вся в его отметинах, как рабыня, которую только что выпустили из загона. Неужели он решил, что титул можно вернуть, просто уложив её в кровать? Бестия услышала это. Её губы дрогнули, и на лице расцвела едва заметная, хищная улыбка, полная зловещего торжества. Ей было плевать на шепот; то, что он вернулся к ней — единственный факт, имеющий значение. Эти метки были для неё не позором, а гордостью, печатью, которую он наложил на неё в знак своего владения. Виктор же поморщился. Его губы недовольно скривились, а челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Этот шепот был ядом, напоминанием о его слабости, о том, что его власть теперь обсуждают как скабрезную сплетню в коридорах. Он хотел развернуться и вырвать языки этим наглецам, посмевшим обсуждать то, что скрыто за закрытыми дверями, но время не ждало. — Не трать на них яд, — тихо бросил он, не оборачиваясь, но крепче сжимая ладонь девушки, чувствуя под пальцами жар её кожи. Они ускорили шаг, цокот их каблуков по мрамору звучал как похоронный марш для старого порядка. Тяжелые дубовые двери поместья распахнулись перед ними, впуская в лицо холодный утренний ветер. Они вышли наружу, где их ждала реальность, готовая преклониться перед их мощью или быть стертой с лица земли.