Глава 32. Урок Покорности

Ритм, который Виктор диктовал их телам, внезапно оборвался, оставив после себя лишь тяжелое, рваное дыхание и густую тишину спальни. Он почувствовал, как она окончательно обессилела под ним, её пульс затихал, а тело больше не пыталось бороться. Виктор медленно, с почти мучительной тягучестью, отстранился. Его дыхание было сбивчивым, а алые глаза всё ещё светились нерастраченным пламенем. Он бережно, но властно уложил её на живот, давая ей возможность перевести дыхание, а затем, словно перекладывая драгоценную, но строптивую ношу, перевернул Бестию на спину. Он навис над ней, опираясь руками по обе стороны её головы, и его взгляд, полный собственнической жадности, пробежал по её лицу. Она выглядела растрепанной, беспомощной, но при этом всё ещё пугающе притягательной в своей наготе. — Ты невыносима, — произнес он, и в его голосе, несмотря на властные нотки, проскользнуло нечто похожее на болезненное обожание. — Я приказал тебе ждать. Я приказал тебе терпеть. А ты… ты позволила себе сбежать в этот экстаз без меня. При звуке его низкого, рокочущего голоса, в котором слышалось недовольство, Бестия вздрогнула. Она, словно нашкодивший котенок, инстинктивно прижала свои острые ушки к голове, а черный лисий хвост, всё ещё вилявший отголосками пережитого удовольствия, обмяк и плотно прижался к её телу, пытаясь стать невидимым. Она робко потянулась к нему, её пальцы задрожали, оглаживая его мощные плечи и широкую, вздымающуюся грудь. Она начала осыпать его скулы и щеки жаркими, быстрыми поцелуями, словно пытаясь стереть его гнев своим теплом. — Прости меня… — прошептала она, прижимаясь к нему всем телом и глядя снизу вверх своими огромными, полными вины глазами. — Мой Король, я не смогла сдержаться. Твой ритм… он был слишком властным. Как мне извиниться за такую оплошность? Скажи мне, что я должна сделать, чтобы ты снова стал доволен мной? Виктор смотрел на неё долго, почти задумчиво. Его пальцы коснулись её подбородка, слегка приподнимая голову. В его взгляде читалась сложная борьба между желанием прижать её к себе и необходимостью довести свой урок до конца. Наконец, он отстранился, его лицо стало непроницаемым, а тон — холодным и властным, не терпящим возражений. — Извинения — это не слова, Бестия, — произнес он, отстраняясь окончательно. — Докажи, что ты понимаешь, кому принадлежишь. Встань с кровати. Он указал на холодный каменный пол у края ложа. — На колени. Виктор тяжело опустился на самый край кровати, пружины матраса едва слышно скрипнули под его весом. Он сидел, широко раздвинув ноги, его торс был всё еще покрыт испариной, а в глазах полыхало холодное, но глубокое удовлетворение. Он медленно поднял руку и, не произнося ни слова, просто поманил её к себе коротким жестом указательного пальца. Бестия, осознавая всю тяжесть своей «вины» и остроту момента, бесшумно скользнула с кровати на пол и без тени колебаний опустилась на колени прямо между его ног. Она не проронила ни звука, лишь подняла на него взгляд, полный смеси покорности и скрытого огня. Она начала медленно, с каким-то почти священным трепетом. Её язык, тонкий и невероятно чувствительный, начал путь снизу вверх, проходя по самой чувствительной коже, пробуждая в Викторе ответный импульс. Она не торопилась. Она словно изучала каждый нерв, каждую жилку, пока не добралась до самой головки. Там она задержалась, играя кончиком языка, совершая круговые движения, которые заставили Виктора податься вперед и вцепиться пальцами в простыни. Затем, не отрывая от него пристального, почти гипнотического взгляда, она медленно приняла его в рот. Она работала не спеша, с глубоким чувством, наслаждаясь каждым сантиметром своей власти над ним. Виктор откинул голову назад, его горло перехватило от удовольствия, и из его груди вырвался низкий, вибрирующий стон. — Ты… невероятна, — выдохнул он, чувствуя, как её губы и язык творят с ним что-то почти магическое. Он запустил руку в её черные волосы, мягко, но настойчиво притягивая её ближе, диктуя ей темп. — Знаешь, — проговорил он, с трудом подбирая слова сквозь нарастающее наслаждение, — мне несказанно повезло с такой лисицей. Моя гордость… моя глупая, слепая гордость. Я считал тебя нечистой, недостойной своего времени, обходил стороной все эти столетия. Каким же дураком я был. Знай я тогда, что ты способна на такую преданность, на такую страсть… я бы взял тебя ещё пару сотен лет назад. Я бы вырвал тебя из этого мира гораздо раньше, не позволяя никому другому даже коснуться тебя взглядом. Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде было всё: от властной собственности до искреннего восхищения тем, как она отдается этому акту. Каждое движение её языка, каждый глубокий вдох, который она делала, наполняли его чувством, что он наконец-то нашел то, что было предназначено ему самой судьбой. Он наслаждался не только её физическим искусством, но и тем, как она смотрела на него снизу — преданно, вызывающе, безмолвно соглашаясь с каждым его словом, которое он произносил в этой полумрачной спальне. Виктор, охваченный первобытным собственническим инстинктом, не дожидался больше ни секунды. Он резко, с властной грубостью, впился пальцами в её густые волосы на затылке. Его хватка была железной, лишающей её возможности отстраниться или перехватить инициативу. Он сам стал диктовать ритм, с силой насаживая её голову на свой орган. Его движения были жесткими, безжалостными, он вторгался в её узкое горлышко глубоко, игнорируя её приглушенный кашель и судорожные позывы. В момент пика, когда его разум заволокло алым туманом, Виктор подался вперед, загоняя себя до самого упора, так, что кончик его органа упёрся в её лобок. Из груди мужчины вырвался громкий, звериный рык, от которого в комнате жалобно дрогнули стекла, пошедшие мелкой паутиной трещин. Он изливался в неё, сбрасывая груз накопленной за столетия ярости и желания, отдаваясь этому моменту без остатка. Только почувствовав полное опустошение, он наконец разжал пальцы, выпуская её волосы из своей власти. Бестия, обессиленная, отшатнулась, жадно хватая ртом воздух. Она судорожно глотала, её глаза слезились, а по подбородку стекала тонкая струйка. Она тяжело дышала, чувствуя, как его присутствие всё ещё отзывается в её теле гулким эхом. Виктор тяжело опустился на край кровати, его широкая грудь вздымалась. Он смотрел на неё сверху вниз — на свою лисицу, сломленную, но всё ещё верную, с растрепанными волосами и расширенными от пережитого зрачками. В тишине комнаты, нарушаемой только их тяжелым дыханием, он чувствовал, как эта ночь изменила всё между ними. — Ты просила извинений, — хрипло произнес он, глядя, как она медленно приходит в себя, не сводя с него глаз. — Ты их получила. А теперь вставай. Твоя очередь облачать своего мужчину. Сегодня мы идем к Совету, и они увидят, что происходит с теми, кто пытается встать у нас на пути.