Стекловата

Утро началось с того, что Люциус проспал. Будильник орал где-то в складках одеяла, но нащупать его — значит признать, что пора вставать, а вставать не хотелось. Хотелось лежать и смотреть в потолок, где натяжная пленка чуть заметно пузырилась в углу — то ли брак, то ли соседи сверху залили. В комнату никто не стучал. Отец уже уехал — слышно было, как хлопнула дверь часа полтора назад. Даже не зашел попрощаться. Или заходил, пока Люциус дрых, и просто не стал будить. Какая разница. Люциус все-таки встал, когда солнце начало долбить в щель между шторами. Достал из пачки последнюю сигарету, прикурил прямо в комнате — отец все равно не узнает, а если узнает, то опять даст денег на психолога, а не втащит, как нормальный родитель. В зеркало он смотреться не стал. Знал, что увидит: спутанные светлые волосы, синяки под глазами и этот дурацкий красный отлив в радужке, из-за которого в школе дразнятся. Хотя кто его дразнит — он сам кого хочешь задразнит, улыбнется нагло, глазами сверкнет, и любой отстанет. Даже Воланд, его единственный друг, и тот иногда вздрагивает, когда Люциус входит в раж. Воланд — пацан с района, обычный, дворовый. С ним можно потусить, подраться для интереса, обсудить телок. Но чтоб по душам — нет. Воланд не поймет. Воланд живет в нормальной семье, где мать пирожки печет, а отец по выходным с ним в футбол гоняет. У Воланда есть все, чего у Люциуса нет, и Люциус предпочитает об этом не думать. День потек привычной жижей. Люциус выполз на улицу ближе к обеду, встретился с Воландом у ларька. Взяли пива, хотя пить не хотелось — просто надо было чем-то занять руки. Воланд травил байки про какого-то чувака с соседней улицы, Люциус слушал вполуха, кивал, иногда вставлял свои пять копеек. Потом пришла какая-то мелкота, Люциус для смеха парочку прижал к стенке, улыбнулся своей фирменной улыбкой — типа шучу, но вы там поаккуратнее. Мелкота свалила, Воланд заржал, Люциусу стало противно. — Пошли отсюда, — сказал он и пошел, не оборачиваясь. Ближе к вечеру отец позвонил сам. Это было редкостью, поэтому Люциус долго смотрел на экран, прежде чем ответить. — Ты дома? — голос отца, как всегда, усталый, деловой. — А ты где? — На совещании. Задержусь. Есть что поесть? — Найду. — Хорошо. Я позвоню. И сбросил. Даже не спросил, как дела. Даже не поинтересовался, почему у сына голос как у покойника. Люциус посмотрел на телефон, потом на стену. Потом со всей силы швырнул телефон на кровать, чтоб не разбить, но чтоб было. Вечер тянулся бесконечно. Люциус перебрал все соцсети, посмотрел три видоса, написал Воланду какую-то хрень, стер. Выкурил еще сигарету, хотя в комнате и так уже не продохнуть. Вспомнил мать — специально, чтоб сделать себе больно. Ивлисса вспомнил — того вообще старался не вспоминать, но сегодня почему-то полезло. Какие у них там отношения? Мать, наверное, до сих пор Ивлиссу завтраки собирает, обнимает на ночь, говорит, какой он молодец. А Люциус — молодец? Ну да, куда ж без него. У него все есть. Квартира с евроремонтом, шмотки нормальные, деньги на карманные расходы. Только вот обнимать некому. Часов в одиннадцать Люциус понял, что дальше сидеть в комнате не может. Вышел на кухню — маленькую, тесную, но тоже евроремонт, плитка ровненькая, гарнитур под дерево. Включил свет, сел за стол. Долго сидел, смотрел в одну точку. Потом встал, поставил чайник. Когда чайник закипел, Люциус налил себе кружку. Черный, без сахара, как отец любит. Поставил перед собой, сел. Чай остывал. Люциус смотрел на кружку и думал. Думал о том, что у него никогда не было нормального завтрака с родителями. Что отец появляется в этой кухне только затемно, наскоро жует что-то и уходит спать. Что мать ушла так давно, что он уже не помнит ее голоса, только руки — теплые, мягкие, но это, наверное, память додумала. Думал о том, что Ивлиссу повезло. Ивлисс там, где его любят. А Люциус здесь, где его терпят. Терпят его выходки, терпят его наглость, терпят его бунты. Отец терпит, потому что деваться некуда. Воланд терпит, потому что с ним весело. Одноклассники терпят, потому что боятся. А любят? Чай совсем остыл. Люциус отодвинул кружку, положил голову на руки. В кухне было тихо. Только холодильник гудел где-то на фоне да соседи за стеной телик смотрели. Он вспомнил, как сегодня утром проснулся и понял, что отец ушел, даже не попрощавшись. Как целый день шатался по дворам, потому что дома сидеть невыносимо. Как пугал мелких у ларька — смешно же, они такие забавные, когда боятся. Как Воланд ржал, а Люциус чувствовал, что внутри что-то скребется, какая-то дрянь, которую ничем не заглушить. — Ну и чего ты хочешь? — спросил он у пустой кухни. Пустая кухня не ответила. Только чай в кружке стоял, холодный, ненужный. Люциус вспомнил, как однажды, в детстве, он пришел к отцу с рисунком. Нарисовал семью: папа, мама, Люциус, Ивлисс. Все держатся за руки. Отец тогда посмотрел, кивнул и сказал: «Молодец, иди играй». А Люциус не хотел играть. Он хотел, чтоб отец повесил рисунок на стену. Чтоб сказал: «Как красиво, сынок, я так рад, что ты у меня есть». Не сказал. Люциус тогда разорвал рисунок и выбросил. А сейчас думает: может, не надо было рвать? Может, если б он сохранил, отец бы когда-нибудь увидел и понял? Понял бы, что Люциус просто хотел, чтоб его заметили. Глупости. Отец ничего не поймет. Отец вон даже не заходит попрощаться по утрам. За окном засигналила машина — отец приехал. Люциус замер, прислушался. Шаги в подъезде, лифт, ключ в замке. Отец вошел, бросил портфель в прихожей, прошел в комнату. Даже на кухню не заглянул. Люциус сидел и ждал. Сам не зная чего. Может, что отец выйдет, увидит его, спросит, почему он сидит в темноте с остывшим чаем. Может, просто скажет: «Привет, сын». Отец не вышел. Через полчаса свет в его комнате погас — лег спать. Даже зубы не почистил, даже воды не попил. Устал, наверное. Устал на своих совещаниях, на своей важной работе, где решаются судьбы района. А то, что у сына внутри все разрывается на части — это неважно. Это не совещание, не бюджет, не выборы. Люциус сидел на кухне до двух ночи. Смотрел на остывший чай, который так и не выпил. Думал о том, что завтра будет то же самое. И послезавтра. И через год. Ничего не изменится, потому что он не знает, как сделать так, чтоб изменилось. Потому что он пробовал всё: бунтовал, орал, пугал людей, делал гадости — отец только деньгами откупался. Пробовал быть хорошим — отец не замечал. — Что со мной не так? — спросил Люциус у чая. Чай молчал. Только пар уже не шел. Люциус встал, вылил остывшую жидкость в раковину, поставил кружку в мойку. Выключил свет, пошел в свою комнату. Лег, укрылся одеялом с головой и лежал, глядя в темноту. Глаза щипало. Он зажмурился, стиснул зубы. — Ничего, — сказал он сам себе. — Прорвемся. Но внутри кто-то маленький, тот самый, которого он в себе давил годами, заплакал. Тихо, безнадежно, как плачут дети, когда понимают, что мама не придет, сколько ни кричи. Люциус лежал и слушал этот плач. Потом заснул. И во сне ему ничего не приснилось — только темнота и пустота, как в остывшей кружке чая, которую никто не выпьет.