Животный смысл

***

— Видишь вон того парня, Люциуса? — голос мужчины звучал ровно, без интонаций, будто он читал сводку погоды с того света. — Денег у него — куры не клюют. Только вот зачем они ему, если внутри — пустота? Как в старом колодце. Мальчик стоял на шаткой табуретке, судорожно вцепившись в перила балкона. Ржавый металл холодил пальцы. Внизу, в серой мути двора, никто не гулял. Взгляд мужчины скользнул куда-то в сторону, в темноту. — Смотри, видишь то окно? — палец с обломанным ногтем ткнул в воздух. — Старое, темное. Где свет от телевизора мельтешит. Мальчик посмотрел. Свет действительно был — сизый, больной, он нервно пульсировал за пыльным стеклом. — Квартира деда Бастиана. Знаешь такого? Дурак старый, — мужчина усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Всем во дворе известен. Зверей дохлых подбирает. Тащит к себе, греет, лечит. Думает, если тварь бездомную от смерти отмажет, его кто-нибудь потом вспомнит. Ага. Сейчас. Бесплатный хоспис для кошек и голубей. Мужчина сплюнул вниз, в колодец двора. Плевок утонул в мокром асфальте, даже звука не издал.

***

Память у Бастиана, как ни странно, работала четко, без сбоев. Мозг фиксировал всё, как старая видеокамера наблюдения, на которую давно всем плевать. Он помнил, как они приезжали: сначала дети — с визгом и топотом; потом внуки — с новомодными игрушками. Потом внуки стали приезжать только на Новый год. А потом Новый год как-то сам собой растворился в череде серых, одинаковых дней. Телефон звонил строго по расписанию, по воскресеньям, и голос в трубке всегда спешил — на работу, в магазин, по делам, в жизнь, которой здесь, в этой клетке на пятом этаже, уже не было. Квартира пропахла так, как пахнет только отжившее свое. Кислая старость, застарелая моча кота, что сдох года три назад, и вонь дешевых таблеток. Окна выходили в стену соседней хрущевки — серая, облупленная плоскость в метре от стекла. Света не было. Движения не было. Жизнь кончилась, осталось только существование, похожее на пережевывание вчерашней газеты. А потом Бастиан нашел их. Сначала голубя — с перебитым крылом, грязного, с мутным от агонии глазом. Тот сидел в кустах около помойки, в луже, и даже не дергался, когда старик, кряхтя и матерясь сквозь зубы, полез за ним. Завернул в вонючую кофту, принес домой. Голубь умер через три дня, но эти три дня Бастиан не был один. Он говорил с ним, подливал воды в блюдце, сыпал пшено на смятую газету. Мертвым глазам было все равно, но Бастиану нужно было видеть перед собой хоть что-то живое. Потом пришла кошка. Тощая, трехцветная, с рваным ухом. Сама пришла, легла у двери в подъезде, и смотрела на лифт. Бастиан впустил. Она терлась о его сухие, как палки, ноги, и мурлыкала так громко, что в окнах, казалось, дребезжали стекла. Она прожила зиму и сдохла весной — ушла умирать куда-то под лестницу, по-кошачьи, не желая тревожить старого дурака. И пошло-поехало: дворняги со сломанными лапами, котята в коробках, вороны со сбитым ориентиром. Бастиан мазал их зеленкой, перевязывал грязными бинтами, кормил размоченным в воде хлебом и той самой дешевой тушенкой, которую сам же и должен был есть. Пенсии не хватало, но Бастиан урезал себя. Ему много не надо. Ему надо было, чтобы эти глаза смотрели на него. Пусть даже это глаза полудохлой вороны. Самым главным был Картер. Картера он нашел два года назад. Кто-то выкинул клетку с попугаем прямо на снег, возле баков. Птица сидела нахохлившись, втянув голову в перья, и даже не дышала почти. Бастиан прижал клетку к груди и понес домой, шепча проклятия тому, кто это сделал, и себе — за то, что сердце все еще болит. Картер выжил. Отъелся, отогрелся и начал говорить. Ничего умного — обрывки фраз: «Бастиан, чай будешь?», «Иди сюда, дурак», «Проклятые холода». И мяукал, как та кошка. Бастиан смеялся. Это был единственный звук в квартире, отдаленно похожий на смех. Картер стал его собутыльником, его попутчиком в тоске. Когда накатывало, когда мысли о детях и внуках становились липкими, как патока, и черными, как уголь, Бастиан садился к клетке и совал палец между прутьев. Картер осторожно касался его кожи теплым клювом. — Ничего, Картер, — шептал Бастиан. — Прорвемся. Куда мы денемся. Но здоровье уходило быстрее, чем деньги из кошелька. Сначала отказали колени — встать с табуретки стало испытанием, суставы скрипели, как несмазанные петли. Потом сдало сердце — одышка душила даже в постели. Потом руки задрожали. Убирать клетки стало пыткой. Раньше он ловко менял бумагу, мыл поилки, сыпал корм. Теперь на это уходил час, он останавливался, хватая ртом воздух, и опирался спиной о холодную стену. Животных почти не осталось — многих он уже не мог приносить, просто не донес бы. Остались двое: старый пес Джек, который только спал и вонял, и Картер. Картер требовал внимания. Ему нужно было, чтобы с ним говорили, выпускали полетать. Бастиан выпускал, но поймать попугая обратно, когда тот садился на шкаф, стоило нечеловеческих усилий. Бастиан стоял внизу, трясясь от слабости, с куском яблока в дрожащей руке, и звал: — Картер, иди сюда... Иди, мальчик. Попугай смотрел на него сверху, наклонял голову, но не спешил. Словно проверял, сколько еще продержится его старый хозяин. Словно ждал, когда тот сдохнет, чтобы и самому сдохнуть с голоду в клетке. Самое страшное случилось, когда Бастиан понял, что ему тяжело мыть Картера. Попугай любил купаться. Но теперь, чтобы набрать теплой воды, нужно было дойти до ванной, наклониться, не пролить. Руки тряслись так, что вода выплескивалась на пол, и Бастиан потом подтирал лужи, сидя на корточках, чувствуя, как темнеет в глазах. Вчера он уронил коробку с кормом. Зерно рассыпалось по линолеуму серым веером. Бастиан смотрел на него и не мог заставить себя собрать. Он просто стоял на коленях, упершись лбом в холодную тумбочку, и слушал, как Картер перебирает клювом прутья и вздыхает — тихо, почти по-человечьи. Сегодня он лежал на диване, укутанный в два драных одеяла. Телефон молчал. За окном моросил дождь, по стеклу текли грязные потоки. Джек сопел в углу. Картер сидел на жердочке, нахохлившись, и смотрел на Бастиана. В мутных птичьих глазах застыл вопрос: «Ты сегодня сдохнешь или еще поживешь?» Бастиан с трудом повернул голову. Надо было встать. Надо было поменять воду. Надо было дать яблоко. Но тело не слушалось. Оно было тяжелым и чужим, как мешок с сырой землей. — Потерпи, Картер, — прошептал Бастиан пересохшими губами. — Завтра. Он закрыл глаза. В квартире было тихо. Только дождь барабанил по карнизу, да где-то далеко, за серой стеной, лаяла собака. Бастиан подумал о том, что дети, наверное, даже не знают, что у отца был попугай Картер. Или знают, но забыли. Как забыли про него самого. Картер пошевелился, распустил перья и вдруг четко, голосом Бастиана, произнес в тишину: — Иди сюда, дурак. Иди. Бастиан вздрогнул. Открыл глаза. Попугай смотрел на него, переступая с лапы на лапу. Ждал. И Бастиан, собрав остатки сил, опираясь дрожащей рукой о стену, начал медленно подниматься с дивана. Ноги не слушались, перед глазами плыли круги. Он встал. Шагнул. Остановился, переводя дыхание. В груди хрипело и свистело. — Иду, Картер, — выдохнул он. — Иду. В комнате было сумрачно, дождь за окном не прекращался, и в этой серой, промозглой, безысходной тишине двое живых существ — умирающий старик и попугай в клетке — продолжали держаться друг за друга, потому что больше в этой жизни не было ни черта.