Не всё то, чем кажется

Единственный способ избавиться от искушения — поддаться ему. Оскар Уайльд — Ох, Джинни, ты действительно думала, что сможешь скрыть этот свой маленький секрет? — он усмехнулся, будто услышал глупый анекдот, который ему рассказывали уже тысячу раз. Она привыкла к его насмешкам. За всё то время, которое она провела в этом Хогвартсе — чужом и холодном, — усмешки Тома перестали быть чем-то обидным, чем-то, способным по-настоящему задеть. Они стали обыденностью, той самой, что она видела каждый день — в отношении себя и других, в отношении всех, кого Реддл считал ниже себя. А таковыми он считал всех. Даже Джинни. Но, чёрт, разве она когда-то претендовала на то, чтобы поравняться с ним, достигнуть его уровня? Зачем ей та вершина, на которой нет ни одной души, где только Том Реддл и его холодное, расчётливое самолюбие: дотронься — и замёрзнешь насмерть, как зверёк, навеки заточенный во льдах Антарктиды. Джинни не нуждалась в этой вершине. Кажется, всю свою жизнь она вообще-то не была особенно карьеристкой. У неё не было безумных идей по переустройству мира, не было алчного желания стать частью Министерства магии. По этой же причине ей всегда были чужды стремления Перси откреститься от семьи и вскарабкаться по карьерной лестнице так высоко, насколько хватит её длины. Уже в одинадцать, после пережитого кошмара в Тайной комнате, она поняла, как было бы прекрасно смотреть на мир глазами Фреда и Джорджа: видеть вокруг лишь свободу, открытый мир любых возможностей — даже самых глупых и смешных идей. Что угодно, лишь бы чувствовать жизнь, наслаждаться смехом и улыбками, взлетать на метле так высоко, чтобы волосы развивались красным пламенем, падали на лицо, закрывая обзор, — и лететь, лететь, лететь… Том тоже хотел чувствовать эту свободу и жизнь, перетекающую по венам, подобно раскалённой магме. Он так боялся смерти, что, пытаясь сбежать от неё, не заметил, как взобрался слишком высоко: один неровный шаг на этой вершине — и ты летишь вниз, а подать руку некому, потому что там никого нет, только морозный холод триумфа, не способный запустить по сосудам чувство жизни. Из‑за этого он её и ненавидел. С самого первого появления Джинни он завидовал ей самой чёрной, самой мерзкой завистью, на которую был способен и которой не испытывал ни к кому и никогда. У Джинни было то, чего не было у него и, вероятно, уже никогда не будет: свобода, жизнь. Казалось, в ней было столько жизненной энергии, что прикоснись она к мёртвой крысе в классе ЗОТИ или к завядшему цветку на травологии — они воскреснут. И как бы он ни старался, как бы ни пытался выбить из неё всю эту «дурь», что бы ни делал — зелёные глаза Джинни продолжали гореть жизнью. Может, её стоило просто убить? Но убить её значило бы проиграть. Слишком просто. Он хотел видеть, как её глаза перестанут блестеть, как померкнут не от непростительного проклятия, а от разочарования, от горького отвращения к жизни и миру вокруг. Том Марволо Реддл мечтал увидеть, как она сломается, как низко она падёт. Это стало его новым тайным желанием — одним из тех, которые он прятал за семью печатями в самых дальних уголках своей, пока ещё целой души. Он плотоядно облизнул губы, будто готовясь впиться ими в её тело и оторвать кусок, почувствовать на кончике языка металлический привкус её крови. И он вполне мог бы это сделать: избить её до потери сознания, сломать кости, мучить Круциатусом до последнего вздоха, пока жизнь не покинет хрупкое тело «предательницы крови». «Я знаю достаточно много твоих секретов, Джинни Уизли. Ты слишком ненадёжно их прятала. Или даже не пыталась?» Её глаза — как лес в тёмную ночь: ещё немного — собьёшься с курса и потеряешься. Будешь плутать между деревьями и мерзкими тварями, готовыми сожрать тебя при первой же возможности. Но Том уже давно никого не боялся. Джинни называла это самоуверенностью — у себя в голове, шептала об этом Мелинде в их комнате, с сарказмом говорила об этом ему в лицо. А Том знал, что она прекрасно понимает, на что он способен, и, в отличие от большинства их однокурсников, видела его деяния воочию. И, чёрт, даже тогда жажда жизни в ней не затихала — это было самым непростительным. Тому начинало казаться, что Джинни не воспринимает его всерьёз, будто не осознаёт, что он действительно может её убить, как только ему всё надоест, как только она зайдёт слишком далеко. Или она догадывалась, как именно действует на него? Это нельзя было назвать ни желанием, ни очередным трофеем, которые он так любил собирать. Не было в этом и обычной, по маггловски глупой, страсти к ней, как к женщине, к телу, над которым можно надругаться, сломать, избить, опошлить. Если он и желал её, то не как что-то физическое, осязаемое, а как нечто… Что-то гораздо выше. Да, пожалуй, он хотел её душу. Он бы высосал её и любовался бы тем, как бледнеют её щёки — те, что так глупо краснели всякий раз, когда она смущалась или злилась. Как мутнеют глаза, как выгорает в них лес, а голодные лесные твари вырываются на поверхность, в зрачки, вытесняя радужку. Так уходила бы её душа. Вот только душу Джинни нельзя забрать — выкрасть, как вор, и спрятать где-то внутри себя. И этот факт злил его до скрежета зубов, до хруста костей пальцев рук. А убить её значило бы не просто потерять необычный экземпляр в его коллекции, но и отдать её на растерзание забвению и смерти. Поэтому он был в тупике. Он чувствовал, что не знает, как влиять на неё, как завладеть ею, как снова оказаться выше. Совершенно не догадываясь, что Джинни никогда не сомневалась в его превосходстве; более того, она безоговорочно в него верила и могла бы сама отдаться этой силе, если бы эта сила не была так разрушительна и губительна для всего, что было ей дорого. В этом и заключался парадокс. Тому не нужно было её пытать, чтобы завладеть ею, — она и так была практически у него на крючке. Без страха, без затравленности, без ужаса в глазах и затухающего сердца в груди. Вот только до полного подчинения всегда оставалось одно «но». То, что было выше даже божественной фигуры Тома на его вершине. То, чего он не мог ей дать, потому что просто не имел. То, что двигало ею всю её жизнь; то, что закинуло её в это время. Зловещая шутка для Тома, но прописная, неоспоримая истина для Джинни. Лю‑бовь. — О чём ты? — она неловко улыбнулась, будто они обсуждают не более чем очередную нелепую сплетню в гостиной Слизерина. Усмешка сходит с его губ, освобождая место брезгливости. Джинни для него — мелкая мушка, севшая на фрукты в корзине: хлоп по ней рукой — и нет. Неприятно, но эффективно. — Однажды я уже подводил тебя к этому разговору, если ты, конечно, помнишь. Но тогда я был недостаточно осведомлён. Теперь же, Джинни Уизли… — он выделяет её имя, смакуя его, как сладкую патоку на языке. — Я знаю достаточно, чтобы убить тебя, — голос ангела. Так обычно говорят добрые волшебники из детских сказок, что читала ей мама; именно такой голос она представляла, когда слушала истории. Вот он: добрый, могущественный, с красотой небесного божества, протягивает руку заблудшему герою, чтобы помочь, направить на правильный путь, подсказать, куда идти дальше и как победить врага. Вот только Том Реддл — не ангел с фрески и не добрый волшебник из маминой сказки. И Джинни не герой. Никогда им не была. Глупая улыбка разрезала её лицо от уха до уха. Внутри что-то трескается, как тонкая корка льда. Она не реагирует. Но Том давно научился читать её, как открытую книгу. — Том, я не понимаю, тебе не нравится моё имя? К чему… — Хватит! — отчеканил он. «Закрой рот, Джинни, иначе будет плохо» — вот что это значило. Она хорошо его знает, пожалуй, лучше всех. У Тома никого нет, он один — с самого рождения. Если сначала это было его изъяном, нюансом, который хотелось бы вычеркнуть, то к семнадцати годам одиночество стало его преимуществом. Пока не появилась она. Та, что знала его лучше матери, бросившей его в детском приюте, лучше отца, который никогда его не признавал, лучше мнимых друзей из «кружка по интересам». Все они знали Тома лишь до той степени, до которой он сам позволял. Никто даже не пытался заглянуть за вуаль и увидеть его настоящее лицо. А Джинни видела. Том как запах чернил дневника — детское воспоминание, полузабытое, но достаточно сильное, чтобы с ним считаться. Лорд Волан-де-Морт, несущий смерть всем вокруг: жуткое существо, не человек, — тонкая серо-зелёная кожа, натянутая на череп, впалые глаза, в которые она так и не осмелилась взглянуть, боясь увидеть мёртвое море, бездыханную гладь без места для души. Том Марволо Реддл в слизеринской форме со значком старосты — почти тот же, что в её смутном детском воспоминании, только реальный, не эфемерный, а настоящий, из плоти и крови. И Том сейчас — с разрушенной идеальной причёской, чёрные кудри спадают на лоб, воротник рубашки ослаблен, верхние пуговицы небрежно расстёгнуты. Таким его видела только она — в Выручай-комнате. Не потому что была особенной и он позволил себе слабость; просто он не видел в ней угрозы и знал, что ей некому и незачем сплетничать, — у неё здесь никого, кроме него, нет. Он — центр её существования в этом времени, и Том знал это без слов: он всегда был чересчур проницателен. Не в привычке Джинни было скрывать и лукавить, поэтому на самом деле всё это время она лишь ждала, когда он сам доберётся до истины, подберётся достаточно опасно близко, чтобы у неё не осталось выбора, чтобы рука не дрогнула… И вот этот момент настал, застал её врасплох — раньше, чем она того хотела. Ещё не всё было сделано в этом времени, далеко не всё… Её рука лежит у него в волосах и перебирает кудри. Не жест любви — скорее что-то механическое, то, что приятно ему, то, что она должна была делать всё это время: играть по его правилам, лишь бы добраться до своей цели. Переступить через себя, отдать себя — но спасти других. Даже если придётся сделать что-то мерзкое и неправильное, идущее вразрез с принципами её семьи. Но разве Лорд Волан-де-Морт хоть когда-то играл по чужим правилам? Победа на основе принципов и добродетели стоила им всем слишком дорого — настолько, что язык не поворачивался назвать это победой. Скорее устранением врага ценой всего. Но Джинни не хотела идти по пути жертвенности ради абстрактных идеалов. Она не хотела терять всё, что у неё есть, в то время как враг потеряет только жизнь. Пальцы замирают где-то в гуще его волос. Она усмехается, её дыхание касается его лба. Молчание — лучший способ усмирить его гнев. Ещё одно правило, которое она усвоила за своё пребывание здесь. Том перехватывает её руку и рассматривает тонкие пальцы так, словно видит их впервые, будто это не они перебирали его волосы всё это время, не эти руки держали палочку и выводили заклинания в дуэлях с ним. Что-то чужое — но безнадёжно близкое. Он бы мог сломать её пальцы один за другим или заставить эти ногти страстно впиваться в его спину. Он мог всё — и она бы это сделала. И теперь Том знал, почему. — Бедная Женевьева Уизли, чужая в собственной чистокровной семье. Сирота при куче родственников. Девушка с кругленьким наследством в «Гринготтсе» и домом в США. Любимица Слизнорта и неразгаданная головоломка Дамблдора. Одна из очередных игрушек Тома Риддла, — он перебирает её пальцы, пересчитывая, и жадно отмечает про себя, что каждый из них — его. Её Молчание - как ответ на все сотни вопросов, которые он так хотел ей задать, как только добрался до истины. «Как можно так дьявольски молчать?»- в голове Тома снова появляется этот вопрос. И снова он его не озвучивает. — Я что-то упустил? Поправь меня, — он смотрит на неё снизу вверх, не убирая головы с её колен. Тело всё так же расслаблено, не дрогнул ни один мускул. — Шлюха Тома, — произносит она слова, которые пересказала ей Мелинда. Так её назвал Абраксас Малфой, вероятно, считая это неопровержимой истиной. — Мы же говорим друг другу ложь? Я правильно поняла суть игры? Она замирает, обездвиженная, как бабочка в энтомологической коллекции. В коллекции Тома Реддла. Хватка на её руке усиливается. Чужие пальцы больно впиваются в кожу — ещё чуть-чуть, и пойдёт кровь, он прорежет ей кожу, а она даже не сможет дать отпор. — Так много лжи вокруг тебя, что, смотри, она станет правдой быстрее, чем ты это заметишь, — слова вытекают из его рта, как сахарная вода, и растекаются по её разуму. Сладко, липко, мерзко. — А ты бы хотел, чтобы всё это стало правдой? Чужие пальцы едва заметно поглаживают место, которое секунду назад было стиснуто мёртвой хваткой. — Было бы удобно, —равнодушно говорит он. — Думаю, всё это время тебе и так было достаточно удобно пользоваться этой ложью. Женевьева Уизли — загадка, которую хочется разгадать раньше остальных; слабая девочка, ищущая защиты за спиной сильного старосты. Девушка, подчиняющаяся любой твоей прихоти. Пожалуй, тебе стоило воплотить слова Малфоя тогда, когда ложь ещё была правдой. — Полагаю, у меня ещё будет возможность. Для меня ничего не изменилось, Джинни. Но вот твоё положение шатко. Уже есть идеи, что ты можешь сделать, чтобы я закрыл глаза на твою жалкую попытку всё изменить? — знакомая ухмылка искажает его рот. Джинни смотрит на чужие губы и подавляет желание провести по ним пальцами, заставить замолчать. — Ты же знаешь, я не из тех, кто бросает на полпути, когда сделано слишком много. Ох, Том, не мне здесь нужно бояться получить непростительное в грудь. Ты подпустил врага так близко и узнал всю правду, однако твоя голова уже лежит у меня на коленях, — она вырывает руку из его цепких пальцев и, словно издеваясь, возвращает её в его волосы. — Милая Джинни, ты никогда не была моим врагом. Внутри что-то предательски дрожит от его слов. «Не была? Что он имеет в виду?» — Я никогда не видел в тебе врага, — продолжает он спокойно,— Лишь маленькую напуганную девочку, попавшую туда, куда не следовало даже смотреть. Что в тысяча девятьсот девяносто втором, что сейчас — ты ничуть не изменилась,- он прикрывает глаза, расслабляясь в её руках. Он знает и это. Он понял, что та девочка, с которой он начал переписываться в своём чёртовом дневнике — это она. И в тысяча девятьсот девяносто втором, который в этом времени ещё не наступил, но для Джинни уже стал прошлым. Том знал. Всегда знал. В Тайной комнате он пытался убить не просто какую-то девочку, не случайный инструмент, попавшийся под руку, — а её. Женевьеву Уизли из сорок пятого. По спине Джинни побежали холодные мурашки. — Чего ты хочешь? — во рту пересыхает. Это не страх. Скорее странное предвкушение: что будет дальше, какие требования он ей предъявит, чего захочет. И главное — сможет ли она это дать? — А ты уверена, что сможешь мне это дать? — будто читая её мысли, произносит Реддл. Его глаза всё так же закрыты, на лице — умиротворение, будто он вот-вот уснёт. Джинни на миг думает, что могла бы задушить его прямо сейчас, не прибегая к магии. — Том, ты никогда не задаёшься вопросом цены, потому что для тебя нет ничего ценного, ничего, что можно потерять. Так чего ты хочешь? Мне есть что терять, и ты это теперь прекрасно знаешь, — она облизывает пересохшую нижнюю губу, но сухость не проходит. — Джинни, ты думаешь, мне есть дело до твоих жалких братьев? Это было бы так мелочно — запомнить их имена и отомстить в тысяча девятьсот девяносто втором или годами позже. Я мог бы убить твоего деда‑гриффиндорца, и ты бы никогда не родилась. Или вообще перерезать весь твой род ещё до рождения твоей матери и твоего отца. Я много чего мог бы сделать. Но всё это так незначительно, так… слабо. Гораздо привлекательнее наблюдать за твоим страхом. За тем, как ты боишься последствий и того, что я сделаю — и сделаю ли вообще. Ведь теперь каждый день ты будешь жить в страхе: вдруг я однажды решу перебить всю твою родню? Теперь я для тебя царь и бог, от моего настроения зависит всё. Так что, Джинни, будь хорошей девочкой — и никто не пострадает. М? Как тебе такое моё желание? — он касается пальцами её обнажённой шеи, проводит дорожку вниз и останавливается у яремной впадины. — Но, Том, боюсь, что я стала для тебя царицей и богиней немного раньше, чем ты успел это заметить. И дело не в имени и не во времени. Ты упустил тот момент, когда игра вышла из‑под твоего контроля. Перебей всех, мучь меня любыми заклятиями, но это уже не принесёт тебе удовольствия, потому что я всё равно не стану по‑настоящему твоей, не подчинюсь и не буду зависима от тебя. Разве что ты применишь ко мне Империус, — к концу фраза почти срывается в шёпот. Пальцы Тома добираются до её рубашки и рвут пуговицы, как что-то лишнее. — Я всегда хотел узнать, каково это — овладеть тобой до конца, пройти сквозь последнюю грань между нами, — щелчок, одна пуговица отлетает на паркет. Она замирает. Если она окажет сопротивление сейчас, изменит ли это хоть что-то? Щелчок. Ещё одна пуговица улетает вниз. — Даже сейчас ты думаешь не о том, что пришла сюда убить меня, вспороть мне кожу, — а обо мне, — лениво тянет он. — Слишком много Джинни Уизли вокруг тебя. Признаться, мне это льстит,— иронизирует она в попытке скрыть волнение и отводит взгляд, лишь бы только не смотреть на него. В какой момент она стала так на него похожа? Стала говорить, как он, действовать, как он? Может, она уже его собственность и снова ему проиграла — как тогда, в одиннадцать лет? Рубашка жалким куском ткани висит у неё на плечах. Том сидит напротив и заворожённо смотрит на открывшийся вид, пытаясь понять, что именно он чувствует. Нравится ли ему это? Да. Этого ли он хотел? Станет ли она его после этого? Владение телом едва ли можно приравнять к владению душой. Но если он действительно шагнёт в этот омут, она уже никогда не сможет ему отказать. Её душа будет желать его — она уже желает, просто ещё не осознаёт, отрицает очевидное, которое ему ясно. В попытках уничтожить и растоптать его она погубила себя быстрее, чем добралась до цели. Снова попала в его ловушку — так, как будто иначе и быть не могло. Джинни Уизли ненавидела его, желала ему смерти и возмездия. Но Женевьева Уизли из сорок пятого уже была другим человеком, и, кажется, скоро она это поймёт. Тьма разрослась в её душе, как сорняк, который нет ни сил, ни желания вырвать. Сорняк пророс в саду её души, заполнил всё собой и вытеснил те леса, что хранились в её глазах, а затем населил их жуткими тварями. Тварями Тома Реддла. — Я не буду с тобой спать. — О, Джинни, ты сделаешь это — хочешь ты того или нет, — мягко отвечает он, — Я так хочу увидеть, как ты сломаешься, что не могу отказать себе в этом удовольствии. Ведь теперь я знаю, как на тебя влиять. Что именно сломает тебя и сделает моей: унижение, чувство, что тебе не хватило сил сказать «нет», что ты не смогла отомстить и сдалась мне. Мне, твоему главному врагу. Забавно, да? Как тогда, в одиннадцать, только теперь грязнее и по‑взрослому. Ты снова встретилась с главным кошмаром и снова ему проиграла. Здесь, на периферии времени, в точке нашего с тобой невозврата. Малышка Джинни прошла через второую магическую войну, бросила вызов самому времени, столько всего сделала — и пала подо мной… Она рефлекторно шарит в складках велюрового дивана в поисках палочки. — Это ищешь? - он издевательски перекатывает между своими изящными пальцами её палочку, как какую-то бесполензую детскую игрушку. Она лишена собственной палочки. — Я всё думал, почему тис выбрал именно тебя. Сначала мне казалось это символичным: пешка и король играют одними и теми же средствами. Моё — против меня. А теперь всё ясно: ты с самого начала была рождена моей противоположностью, силой, которая должна бороться со мной и в итоге уничтожить. Не твой обожаемый Поттер, а ты. Вот кто должен убить злодея. Вот только достаточно ли в малышке Джинни смелости? Она стискивает зубы. «Он знает и про Гарри. Чёрт. Он знает всё.» — Если ты хочешь проверить, верни мне чёртову палочку — и я тебя уничтожу. — У тебя ещё будет возможность, Джиневра, — он намеренно тянёт её имя, пробуя на вкус его полную форму,— Но сначала ответь на один маленький вопрос… Легилименс! — он наставляет палочку ей на лоб, и разум Джинни падает в омут воспоминаний. ВСПЫШКА